Чаровница. Русь

Глава 19. Данко

С пригорка, нагруженная коромыслом с двумя полными ведрами, спускалась Полонея. Казалось, женщина была земным воплощением Живы[1]. Высокая и грузная, с безупречно ровной спиной, она несла свою огромную грудь. Вокруг нее бежало девять детишек, смеющихся, играющих, плачущих, кричащих что-то. Она молча улыбалась, не утешая и не смеясь, не поучая и не наказывая, она давала им свободу и ни во что не вмешивалась. Легкая полуулыбка играла на губах женщины и, казалось, Полонея была полностью довольна своим положением. Ее круглый живот красноречиво говорил о том, что в этом шумном полку скоро будет пополнение. Ее грудь подпрыгивала и тряслась, перекатывалась, подобно волнам в реке, из одной стороны в другую. Таких пышных, похожих на румяную булочку, женщин в граде больше не было. Густые темные волосы, маленькие, но очень выразительные глаза, красные щеки, и самое главное - истинно княжеская стать и осанка, несмотря на порепанные пятки. Такую женщину было видно издалека. Мужчины все как один провожали ее сладострастными взглядами. А она лишь с насмешкой глядела на них из-под черных бровей. Все диву давались: отчего она взяла себе в мужья такого неказистого мужика? Ведь за ней ходили в свое время самые важные мужи, среди коих был и воевода Бронивит. А она выбрала себе Семидола. Мужичка во всех отношениях среднего. Не богатого, не особо умного, не шибко красивого, да еще, вдобавок ко всему, он был ее на голову меньше ростом. Семидол был мужичком худеньким и маленьким, но жилистым, до работы тоже не сильно падким. Единственное, на что, как говорили злые языки, он был годен, - так это на то, чтоб детей «стругать». За девять лет супружества Полонея ждала уже десятого малыша. Впрочем, супруга своего она любила, а иной раз и дралась за него, когда он, подвыпив медовухи, начинал ругаться с соседскими мужиками. Только те начинали лезть к нему с кулаками, как тут же, откуда ни возьмись, появлялась Полонея - и раскидывала в разные стороны обидчиков. А один раз даже взяла на руки чуть тепленького от выпитого мужа и отнесла его домой. Потому-то все мужики завидовали Семидолу, а бабы с ревностью и ехидством поглядывали в ее сторону, за глаза называя телкой.

- Ой… - издала протяжный стон Полонея, спустившись с пригорка, и присела на землю.

- Мама, что? – спросила подбежавшая к ней девятилетняя конопатая девочка.

- Ой, Чаруша, ты в Святилище сбегай, скажи, приспело мне… А ты, Бойко, за теткой Доброгневой сходи… – напряженным голосом обратилась Полонея, к конопатому мальчишке, как две капли воды похожему на сестру.

Дети разбежались в разные стороны. А Полонея, опершись на плечи двух деток помладше, потихоньку отправилась к своей избе, которая, благо, была уже не далеко.

Радмила с пучками трав бежала к граду так быстро, как могла, по дороге она встретила бегущую с поля мать, тоже торопившуюся к роженице.

Когда две женщины зашли в избу, их взгляду предстала неожиданная картина. Полонея, как ни в чем не бывало, мыла в избе полы. Увидев запыхавшихся женщин, она поднялась и учтиво им поклонилась.

- Я-то прибрать решила. А то дети земли в избу натаскали. Негоже маленькому пылью дышать… - спокойно произнесла она, глядя на подвешенную к потолку люльку, в которой безмятежно спал немного красноватый малыш.

- Ты уже родила?! Тебе бы полежать надо… - робко предложила Доброгнева.

- Да когда ж лежать? Семидол скоро придет, а еды нет, да и мальцы мои проголодались… Доброгнева, Рада, раз пришли, может, подсобите? Малыша протрите. А то он в крови чуток перепачкан… А я пока кашку сварю, знатную, с грибами!

- Ладно, – ответила Рада и подошла к люльке.

Колыбелька была сделана Семидолом на славу. В ней по очереди спали все дети. Она, как и вся остальная мебель в избе, была деревянной и, как водилось, украшалась красивейшей резьбой. Эти узоры были сильнейшим оберегом. На боковых сторонах люльки изображались три солнечных диска, как бы соединенных друг с другом ажурной полосой орнамента. Два светила были изображены по краям сверху, и одно - внизу посередине. Такая расстановка не была случайной. Дело в том, что изображение солнца должно было охранять ребенка, но, так как малышу больше всего требовалась защита ночью, когда домашние спят, то солнце в средней позиции было изображено ниже линии горизонта. На центральном светиле был вырезан человек с поднятыми вверх руками. Все орнаменты поражали глаз своим ажурным великолепием. Однако сверху у утреннего светила были будто срезаны несколько лучей.

- Что это? – спросила Радмила, указывая на солнце.

- Ах, да это Гойко, болвашка… Отец его учил ложки из дерева резать, да ножи ему дал. А он, шалопай, вместо ложек решил люльку подправить. Хорошо, мы вовремя увидели…

- Не дело это… - очень серьезно произнесла Чаровница. - скажи Семидолу, пусть поправит, а то… мало ли…

- Скажу, скажу… - рассеянно пробормотала Полонея, доставая мешок с крупой.

Радмила тем временем взяла на руки малыша. Это был мальчик, его маленькое личико испещряла тонкая паутинка красноватых полосочек, которые должны были пройти через несколько месяцев. Малыш попытался приоткрыть глаза. Сквозь маленькие щелочки показались два мутных синеватых глаза. Малыш нахмурился, словно силясь разглядеть, кто это берет его на руки. Но, судя по всему, так и не поняв этого, он начал кряхтеть и причмокивать язычком, давая понять, что он не прочь подкрепиться. Радмила едва слышно стала шептать какие-то слова, обтирая крохотное тельце мальчика. Кожа его была такой тонкой и нежной, что, казалось, достаточно одного неправильного движения - и на ней образуется царапина.