Чары любви

Глава 8

В покоях герцога Ивера Гриди царил полумрак, рассекаемый лишь дрожащим светом масляных ламп. Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, отсекая шум двора, а в воздухе витал запах воска, старого пергамента и едва уловимый аромат пряного вина. Сам герцог восседал в резном кресле у камина, окружённый стопами журналов с отчётами о доходах. Его пальцы, унизанные перстнями, листали страницы, отмечая суммы, сверяя цифры, высчитывая прибыли.

На широком ложе, укрытом мехами и парчой, полулежала Грэйс. Она старалась не шевелиться, чтобы не привлекать внимания — её присутствие здесь было лишь частью сделки. Она знала: как только герцог утолит жажду знаний или похоти, ей выплатят золото и позволят уйти. Потому она лежала тихо, наблюдая за игрой теней на стенах, слушая, как шелестят страницы.

Но вдруг тишину разорвал резкий стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в покои ворвалась королева Сесилия. Её плащ, чёрный как вороново крыло, взметнулся за спиной, а маска, скрывавшая половину лица, придавала облику нечто зловещее. Слуги, стоявшие у входа, мгновенно рассыпались в стороны, словно испуганные мыши.

— Ваше величество… — начал герцог, поднимаясь, но королева жестом оборвала его.

Грэйс замерла под одеялом, едва дыша. Она знала: если её обнаружат, последствия будут плачевными. Но и уйти незаметно не получалось — любое движение могло привлечь внимание.

Сесилия прошла к камину, сбросила плащ на подлокотник кресла и уставилась на герцога. Её глаза, видимые сквозь прорези маски, горели нескрываемым раздражением.

— Вы теряете время, Ивер, — произнесла она холодно. — Пока вы копаетесь в своих цифрах, шанс ускользает.

Герцог нахмурился, но промолчал. Он знал: королева не приходит без причины.

— Я нашла свиток, — продолжила она, не дожидаясь вопросов. — Древнее предание о человеке, которого боги обратили в исполнителя желаний. Он скован железными башмаками, и тот, кто завладеет ими, получит власть над ним.

Ивер на мгновение замер, затем медленно опустился обратно в кресло. Его пальцы сжали край журнала.

— Железные башмаки… — пробормотал он, словно вспоминая. — Да, я видел их. В той деревушке… Уэйв Холлоу.

Он резко выпрямился, глаза загорелись.

— Крестьянка… спрятала их в углях очага. Я заметил блеск металла, узоры из чёрного камня… Хотел было забрать, но счёл за хлам. Просто железо с причудливой отделкой.

Королева издала короткий, язвительный смешок:

— О, Ивер… — её голос сочился презрением. — Средство, чтобы избавиться от обжорливой свиньи на троне, было почти у вас в руках. Почти. Нет, не почти — прямо в руках! А вы отпустили эту возможность.

Она шагнула ближе, и герцог невольно отпрянул.

— Вы болван, Ивер. Болван, упустивший шанс, который мог изменить всё.

Лицо герцога побагровело. Он ненавидел, когда его так называли. Но королева была права — и это разъедало его изнутри.

— Теперь уже поздно, — пробурчал он, отводя взгляд. — Она наверняка их спрятала или уничтожила.

— Или нет, — возразила Сесилия. — Если они всё ещё там, мы должны их забрать. Сегодня же.

Герцог хотел что‑то сказать, но королева уже повернулась к выходу. Её плащ взметнулся, скрывая фигуру, а через мгновение дверь захлопнулась, оставив Ивера в одиночестве… если не считать Грэйс. Девушка лежала неподвижно, но сердце её колотилось как бешеное. Каждое слово королевы, каждая деталь рассказа врезались в память. Теперь она знала: железные башмаки — не миф. Они существуют. И они в Уэйв Холлоу, в доме крестьянки. Это был ключ. Ключ к свободе для неё и горбуна. Ключ, который они не упустят.

Когда шаги королевы окончательно стихли, герцог вздохнул, провёл рукой по лицу и лишь тогда заметил, что в комнате кто‑то есть.

— Грэйс? — удивлённо произнёс он. — Ты всё ещё здесь?

Она медленно приподнялась, натянув одеяло до подбородка.

— Да, ваша светлость. Ждала ваших указаний.

Ивер махнул рукой.

— Ступай. Сегодня ты мне больше не нужна.

Не говоря ни слова, Грэйс скользнула с ложа, накинула платье и бесшумно вышла. Она вылетела из покоев герцога, словно подхваченная вихрем собственных мыслей. Её сердце колотилось в такт торопливым шагам, а в голове эхом отдавались слова: «Железные башмаки… в Уэйв Холлоу… у крестьянки…» Коридоры замка мелькали перед глазами — резные панели, гобелены с гербами, позолоченные светильники. Она бежала, не разбирая дороги, и лишь краем сознания отмечала, как на неё оборачиваются: слуги замирают с подносами, служанки шепчутся за веерами, рыцари в доспехах хмуро провожают взглядом, а знатная элита приподнимает брови, будто пытаясь прочесть в её поспешности очередную дворцовую интригу. Но Грэйс не замечала их. Она бежала к горбуну — к единственному человеку, который верил в неё, кто ждал её с той же отчаянной надеждой, что горела в её груди. Однако, едва она влетела в просторный зал с мраморными колоннами, её ноги словно приросли к полу. Зал был полон: придворные в пышных нарядах, музыканты настраивали инструменты, пажи разносили вино. И вдруг — тишина. Все взгляды обратились к ней. Грэйс замерла, но в этот миг что‑то внутри неё вспыхнуло — не страх, а ярость. Она выпрямилась, подняла голову, и из её горла вырвался шёпот — тихий, почти неслышный, но полный яда и боли:

Я — Грэйс Дэпрэйд, при свете свеч и под шелест дворцовых штор,
Меня зовут и презирают, и берут, и бросают вновь.
Здесь каждый шёпот — как плеть, и каждая улыбка — плата,
А он, горбун мой, любит безмолвно — мне противно, но жаль до брата.

Её голос, сперва едва уловимый, постепенно крепчал, превращаясь в коварный напев. И тогда — словно по невидимому сигналу — к ней присоединились другие. Рыцари, только что перешёптывавшиеся у колонн, вдруг затянули хором. Служанки, прятавшие улыбки за рукавами, теперь пели с ней в унисон. Даже музыканты, сперва ошарашенные, подхватили мелодию, и зал наполнился странным, завораживающим многоголосьем: