Чары любви

Глава 10

Грэйс пребывала в доме купца Баргога — в том самом, куда она с помощью Дэмиона перенеслась, горя жаждой мести. Просторные залы, украшенные резными панелями и дорогими гобеленами, теперь оглашались криками, звоном разбитой посуды и глухими ударами. Она шла по дому, словно карающий ангел, и каждый, кто когда‑либо причинил ей боль, оказывался перед ней. Служанки, смеявшиеся за спиной, когда её выгоняли из замка; торговцы, отказывавшиеся продавать ей хлеб, называя «грязной бродяжкой»; соседские мальчишки, кидавшие в неё камни и выкрикивавшие оскорбления… Все они теперь стояли перед ней — бледные, дрожащие, не верящие, что эта хрупкая на вид девушка может обладать такой чудовищной силой. И Грэйс не щадила никого. Одним движением руки она швыряла их в стены, будто тряпичных кукол. Других поднимала в воздух, заставляя задыхаться, пока их глаза не вылезали из орбит. Третьих заставляла ползать на коленях, умоляя о пощаде — но пощады не было. Её смех, звонкий и жуткий, эхом разносился по дому, смешиваясь с воплями жертв.

— Вы думали, я ничтожество? — шипела она, сжимая пальцы, от чего очередной обидчик вздрагивал и падал, будто подкошенный. — Вы считали, что можете топтать меня, плевать мне в лицо, прогонять, как собаку? Теперь вы видите, кто я!

Она наслаждалась их страхом, их беспомощностью. Каждый крик, каждый стон приносили ей странное, почти наркотическое удовольствие. Но постепенно эйфория начала угасать. Когда последний из её врагов рухнул бездыханным, Грэйс остановилась посреди зала, заваленного обломками мебели и пятнами крови. Её дыхание участилось, но не от усталости — от странного, нарастающего разочарования.

— И это всё? — пробормотала она, оглядываясь по сторонам. — Так… просто?

Её кулаки разжались, плечи опустились. Внезапно вся эта жестокость показалась ей пустой, бессмысленной. Она добилась своего — все, кто её обижал, мертвы. Ну, почти.

— Дэмион! — резко окликнула она.

Джинн, стоявший в тени, неспешно выступил вперёд. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на презрение.

— Чего желает моя госпожа? — спросил он ровным голосом.

Грэйс нахмурилась, будто сама не могла точно сформулировать, чего хочет. Затем махнула рукой:

— Сделай мне удобное кресло. И фруктовую чашу. Виноград, персики, инжир… Всё, что есть.

Дэмион склонил голову, и в тот же миг перед ней возникло роскошное кресло с мягкими подушками, а рядом — серебряный поднос с фруктами, источающими сладкий аромат. Грэйс опустилась в кресло, взяла гроздь винограда и медленно начала есть, наблюдая за джинном. Её взгляд стал задумчивым, почти мечтательным.

— Расскажи мне о себе, — вдруг сказала она. — Кто ты? Как жил до того, как боги тебя наказали? Я хочу знать всё.

Дэмион не шевельнулся. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и его поза выражала холодную отстранённость.

— Вам не стоит этого знать, госпожа, — ответил он тихо, но твёрдо.

Грэйс прищурилась. В её глазах вспыхнул вызов.

— Почему? Я твоя хозяйка. Я приказала — ты должен рассказать.

Дэмион медленно поднял взгляд. Его глаза на мгновение потемнели, а затем он едва слышно прошептал:

— Была лишь одна, кто заслуживал услышать мою историю.

Эти слова повисли в воздухе, наполняя зал странной, гнетущей тишиной. Грэйс почувствовала, как внутри неё разгорается любопытство, смешанное с раздражением.

— Кто она?! — резко спросила она, подавшись вперёд. — Кто эта женщина, что ты говоришь о ней с таким почтением?

Дэмион молчал. Его губы сжались в тонкую линию, а пальцы слегка дрогнули, будто он боролся с собой.

— Я желаю знать! — выкрикнула Грэйс, вскакивая с кресла. — Ты не можешь отказывать мне! Я твоя госпожа! Говори!

Её голос эхом отразился от стен, но джинн остался неподвижен. Лишь в глубине его глаз промелькнуло что‑то — не страх, не покорность, а скорее… печаль.

— Если вы настаиваете, госпожа… — наконец произнёс он, и его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с трудом.

Дэмион медленно поднял взгляд на Грэйс. В его глазах, глубоких и тёмных, как бездонные озёра, отразилась древняя, невысказанная боль — боль трёхсот тысячелетий заточения, трёхсот тысячелетий размышлений о природе силы, власти и человеческой души.

— Вы спрашиваете, кем я был? — произнёс он тихо, но каждое слово звучало весомо, будто падало в тишину тяжёлыми каплями. — Я был таким же, как вы сейчас. Алчным. Беспощадным. Уверенным, что власть делает меня богом.

Он сделал паузу, словно вспоминая далёкое прошлое, когда мир ещё не знал его как пленника кольца, а знал как владыку, чей голос заставлял дрожать горы.

— Я думал, что сила — это право. Право брать, ломать, повелевать. Я не знал границ. Не видел берегов, за которые нельзя заходить. Я верил, что могу всё — и потому потерял всё.

Его голос зазвучал глубже, наполняясь отголосками пережитых эпох:

— Триста тысяч лет я провёл в заточении, и за это время понял одну простую истину: власть не делает тебя богом. Она лишь обнажает то, что скрыто в твоей душе. Если в тебе живёт алчность — она сожрёт тебя изнутри. Если живёт месть — она обратит тебя в пепел. Если живёт гордыня — она станет твоей могилой.

Грэйс слушала, сжав кулаки. Её глаза пылали гневом, но в глубине души шевельнулось что‑то неуловимое — тень сомнения, которую она тут же задавила.

— Вы думаете, что теперь вы всесильны, — продолжил Дэмион, и в его тоне прозвучала не насмешка, а скорее горькая правда. — Но вы не видите границ своих желаний. Они владеют вами, а не вы ими. Вы идёте на поводу своей глупости, алчности и мести — и это путь в никуда.

Её лицо исказилось от ярости.

— На колени! — выкрикнула она, и её голос прозвучал как удар молнии.

Кольцо на руке Дэмиона вспыхнуло чёрным огнём. Боль пронзила его ладонь, разлилась по венам, сковала мышцы. Магия контроля, холодная и безжалостная, заставила его опуститься на одно колено. Его пальцы сжались в кулак, а зубы скрипнули от напряжения — он боролся, но воля кольца была сильнее. Грэйс подошла ближе, наклонилась к его уху и прошептала — тихо, но с такой угрозой, что даже воздух вокруг будто замер: