Чары на костях

Глава 6. Сердца мертвецов

23 день колуна

До самого рассвета Зик лежал и думал, привиделось ему это или нет. Правда ли он усмотрел, как Азор с волчицей говорит и с ветром перешёптывается, или приснилось ему, и запомнилось одно среди кошмаров, из которых обычная ночь Зика соткана? А если нет, то как же тогда не приметили его, не учуяли, если прямо там он, на поляне стоял, глядя на это всё?

Так и не смог Зик уснуть, глаза открыл, в Небо ещё тёмное, предрассветной густотой бухнущее, уставился. Теплее за Кругоградом было, чем под Яровидью, и теперь уже хватало на ночь не столба огня, а угольков тлеющих, можно было не с головой тулупом укрываться, а только по шею заматываться, и, проснувшись, долго вверх смотреть.

И снова Зик поднялся прежде, чем Лиса со своих дел ночных вернулась: зачем уходит, она не говорила, молчала всё или отворачивалась, только повторяла, что следит за лесом, и если чужой кто подойдёт, услышит его непременно.

Зик с трудом сел. Перед глазами поплыло, закрутило пустой с вечера живот.

Под боком, закинув ногу на свой тулуп, дрых Азор. Его волосы рассыпались по суме, на которой он голову устроил, огненными ручьями ниспадали на землю и на снегу ещё ярче горели.

Зик встал, потянулся, похрустел костями, боль в голове застаревшую ощутил. Была она как ком земляной, глухо переваливалась ото лба к затылку, пятна перед глазами оставляя. Зик хлебнул остывший взвар, цепанул из горшочка мазь знахарскую чудную, на лоб её нанёс, взял лук и поплёлся к лесу, снега в котелок набрать и дичи какой пристрелить, чтобы вечернюю оплошность исправить.

Тоже решил далеко не отходить, в тишину леса вслушиваясь да украдкой не только спящих тетеревов, но и Лису выглядывая. Самого его, в белых поминальных одеждах, со светлой растрёпанный косой и с одной яркой зарубкой — пятном родимым на шее, на костёр пылающий прямо на коже похожей, — разглядеть в голом мерзлом лесу было тяжело. Лису — и подавно. Длинная накидка скелетов такой и шилась, чтобы под скудным лунным светом, да ещё зимой, вдвойне не видно лунь было, а череп животный на плечах и вовсе в призраков леса зловещих народ этот оборачивал.

Гулял так Зик среди черных стволов, смотрел, как пробуждается лес, пытался разглядеть сквозь паутины ветвей цветок рассветный и всё не мог отпустить ночное видение. Так крепко он размышлял, пытался объяснения выдумать, почему это сном быть может, и в себя пришёл, когда на снегу впереди, локтях в тридцати, спинку пухлую с белыми пятнами увидел.

Зик за деревом спрятался, стрелу из колчана выудил, на полочку уложил. Вдохнул, выдохнул. Нашел птицу между пёрышками стрелы, прицелился поточнее, тетиву уже приготовился отпустить и замер.

Тетерев жирный, неповоротливый, пытался выклевать из-под снега что-то, голову наклонил, да вдруг так и застыл, набок завалился. Выступила из-за дерева Лиса, птицу подняла ещё живую, трепещущую, и к пасти своей поднесла.

Зик смотрел, не смея даже дышать.

От тетерева к провалам глаз, к клыкам острым лисьим потянулся свет блёклый, неясный, но различимый в потёмках. Лиса вдохнула этот свет, голову запрокинула, будто было у неё горло, и могло сияние это в нём застрять, комком слипнуться. Потом она осторожно, печально по тушке рукой прошлась, словно жалея, и на плечо её закинула. Только теперь Лиса оглянулась и Зика, возле дерева замершего, заметила.

А у того мыслей столько в голове оравой пронеслось, что страх на лице отразился. Зик сделал шаг, отступая, Лиса руку к нему протянула, пасть клыкастую раскрыла, но он рванул с места в лес, поглубже и подальше от чудища костяного.

Нёсся он вперёд, и в голове его прокручивалось, сколько раз он ей спину доверял и сон свой, а она в эту пору могла в миг из него жизнь всю высосать, вытянуть огонь, который ему матерь Солнце подарила.

Как он в себя поверил и на судьбу понадеялся, не зная даже, что жрут эти череполицые, сам, своими ногами с ней пошёл, да ещё и вызвался на это? Почему его Старейшина не остановила, хотя кто, как не она из всех яров могла знать о таком? И почему его до сих пор не сожрали — берегут, что ли, на потом?

Заиграли с Зиком его глаза в игры: то вместо покорёженного пня ему на пути являлся зверь неизвестный, на двух лапах стоящий, с вытянутой мордой-прутиком, то вместо коряги — яр, над землёй склонившийся в позе странной, нееестественной, будто хребта у него не было.

Ещё пуще от этого Зик перепугался, но горло уже от холодной взвеси, стоявшей в воздухе, стало гореть, дыхания не хватало, и он, проверив, что никто за ним не следует, остановился, под дерево сполз, пытаясь успокоиться.

Что, если его на лакомство везут? Как порося, откормленного, жирного, на убой? Что, если не успеет он прежде смерти своей сделать то, за чем за ворота Яровиди вышел?

Это пугало его сильнее всего.

Зик дышал глубоко, быстро, грудь его вздымались наверх и тут же вниз уходила, сердце громыхало в ушах, и Зик руку на него положил, чтобы из нутра оно не выпорхнуло.

Беспечен он был, забывался в горе своём, слабину дал. Дал себя завести в туманы нечётких ответов и позволил ослепить показной добротой. А кто же не будет о скотине заботиться, если к столу свежей её надобно подать?

Откуда-то крик раздался не звериный, не из горла яра исторгнутый. Крик зловещий, будто предсмертный, каким горло до крови раздирают, и к живым и к мёртвым вместе взывая. Чей это был голос — хождей, в стаю собирающихся и снова след их взявших, Азора, на которого также череполицая напала, чтобы душу его дурную высосать, или его собственный, в глотку кулаком втиснутый?