Чары на костях

Глава 8. Ветер в ветвях

25 день колуна

Лиса вернулась к ним уже когда одна из сестриц ночной полог на Небо накинула. Взбиралась всё выше над верхушками деревьев уходящая Луна, бросала мягкий свет на кости дочери своей, тенью невидимой по снегу белому шагающей.

Азор к этому времени уже замотался во все одежды и, свернувшись клубком возле костра, видел десятый сон. Зик же остался за огнём смотреть и по сторонам наблюдать, пытался непослушными пальцами и ножиком костяным новых стрел настругать, старался не думать о словах, которыми знахарь его лечил.

Лиса неслышно в круг рыжего света ступила. Зик поднял на неё взгляд — череп, такой же, как обычно, белый, похожий на личину обрядовую, а не голову настоящую, уставился на него молча.

Из рук меж тем выпустила она увесистую стопку досок и обломанных деревяшек, и та загрохотала, рассыпаясь по земле. Азор только пробурчал что-то, на другой бок повернулся во сне, а Зик вгляделся в груду дерева и сразу понял, что не для огня Лиса её принесла.

— Ты же плотник, — проговорила она. — Вот для жёнушки своей сани новые и смастеришь.

Лиса молвила это холодно, торопливо, будто над словами размышляла долго, может, даже репетировала про себя. Сказала — и развернулась прежде, чем Зик успел ответить, вернулась в темноту и уселась там на землю рядом с телами оставшимися.

Зик тяжело встал и принялся раскладывать деревяшки по стопкам разным: некоторые могли бы пригодиться для каких-нибудь саней, а другие только в костре полезны и будут. Закончил, вернулся к огню, и, глядя на его яркие лепестки, стал раздумывать, как бы из кусков имеющихся собрать хотя бы волокуши самые простые, располагая одним лишь ножом да пятью локтями верёвки.

И так, пока думал, сам не заметил, как заснул.

С волокушами дело спорилось, хоть и не быстро.

За подходящими досками пришлось вернуться к реке и посмотреть на останки фаеринга. Зрелище удивило Зика: он поначалу вообще думал, что спутники его надурили. Потом ему пришло на ум, что не вышло бы у них двоих складную кривду поддерживать, но они преувеличили. Сам решил, что просто прохудилось днище, налетели они на валун, укрывшийся в быстрине.

Но когда Зик увидел фаеринг, который размололо о камни на щепу, пришлось признать, что хоть раз цветастый и кудрявый рассказ Азора, присыпанный подробностями с горкой, правдой оказался. Доски с бортов и обшивки размозжило в щепу, когда бросила фаеринг прямо на скалы с порога река, и развалилось судно так легко, как будто его ребёнок из бересты собрал и смолой склеил. А потом прыгнул на него да истоптал от души.

Но парочка досок с днища всё же осталась почти целой. С ней Зик прихватил перекладины лавки и одно весло.

Благо, думать о том, как ему это тащить, не пришлось: с ним отправилась Лиса, которая бродила у берега по колени в воде, послушно подбирала доски, на которые указывал Зик, а потом так же безропотно относила их до временной стоянки.

Всё это практически молча, ни слова Лиса с Зиком, поверх вопросов по делу, не сказали.

Тишина между ними тянулась и дальше, когда Зик просушивал вымокшую древесину и стругал врезки, которыми и хотел соединить полозья с поперечными досками. Зик чувствовал, что молчание это истончается, как нить в руках неумелой пряхи, и не знал он наверняка, но ощущал: пару раз он точно столкнулся с Лисой взглядами. Тогда он торопливо и неуклюже отводил взгляд, чувствуя себя мальчишкой, а не взрослым яром, жалел, что его по лицу читать куда проще, чем по черепам луни. Уверен был: на лбу написано, что стыдно ему перед ней, что наговорил лишнего и вчера, и днем раньше, и что, если хочет, пусть сама ему в лицо скажет слова все, которые у нее по его душу накопились.

Но молчала Лиса. Смотрела и молчала.

Конечно, на заднем плане без устали болтал Азор, но, как выяснилось, и у него имелись свои пределы. Поняв, что никто его не слушает толком и отвечать не собирается, он разлёгся прямо на земле, подсунув руки под голову, и долго смотрел на тяжёлые, пухнущие от снега низкие тучи, напевал себе под нос кусочки песни про сестёр. Иногда он сбивался, начинал перебирать слова, возвращался пораньше, но так целиком её ни разу и не сложил.

До самой темноты Зик с волокушами провозился и в работе почти позабыл, где он и почему оказался. Возникала не раз перед глазами мастерская его родовая, запахи опилок, воска и масла, прожига древесного и краски в нос бились. Пару раз тянулась рука от ножа, который дерево больше терзал, чем резал, к рубанку с колотушкой. Но подёргивалось, а потом и вовсе пропадало наваждение это, когда снова холод за руки принимался кусать или до ушей зиковых осколки песни Азора ветер доносил.

Внимательно, медленно он дерево ножиком обхаживал, уговаривал его нужную форму принять, частям разным в целое соединиться, новому служить начать. На простил поперечин ушла одна из одёжек Азора, глубокого синего цвета, как Небо ночное. Врезки частей вклинились послушно друг в друга, и вот уже держал над костром полозья Зик, и с другой стороны сам ладонью подогревал, чтобы выгнуть доску, и не впивалась она на ходу в снег. В конце протёр полозья жиром, взятым у кабана пойманного, верёвку по сторонам приладил.

А чтобы не даром зверь погиб, всё мясо его на булыжнике зажарили и с собой завернули.

26 день колуна

— И что делать тогда будем?! — спросил Зик с утра, когда собрались они уже в путь, да не могли всё решить, куда его держать.