Часть меня

Часть меня

Я боюсь. До дрожи. До безумия. До онемения конечностей. До ноющей, пульсирующей боли. До ночных кошмаров и влажных от пота простыней. Боюсь ошибиться. Боюсь снова потерять. Лишиться чего-то очень важного для меня. Части самого себя. Одной из немногих оставшихся, чтобы размениваться на невесть кого.

Я чувствую. Что хожу у края. Или уже на краю. Что в этот раз могу потерять всё. Или получить, наконец, всё, о чем мечтал. Чувствую это телом. Буквально. Грозовой разряд пронзает мои нервы, чтобы я дернулся во сне, будто оступился и повалился ничком.

Я знаю. Я абсолютно убежден. Она где-то рядом. Ходит так же, как я, и ищет свой последний шанс. Главное, теперь принять верное решение: не выбрать ту, кто лишь заберет часть меня и уйдет прочь.

Я должен. Признаться себе – хотя бы себе, – что мне это нужно. Как воздух. Как живительная влага. Как защита от бури. Я должен найти. Должен собрать последние силы и волю в кулак и совершить решающий бросок.

Я хочу… Любить!

***

Раз.

Что-то делать впервые всегда тяжело. И очень волнительно. Кочки то и дело вырастают на пути, чтобы ты со всем чувством мог о них запнуться. Любое дело, любое занятие, которое кажется потом, по прошествии времени элементарным, сначала представляет собой некий сложный алгоритм со множеством ответвлений. В первый раз я даже не особо-то и понял, что он был первым. Только когда всё закончилось, и она ушла, прихватив часть меня, в голове сработал запоздалый звонок: «Поздравляем! Динь-дилинь-динь-дилинь! Вы стали обладателем любви!»

– Черт! – подумал я тогда. – Так это она была? А что так мало? А что так быстро? А что так больно?

– Не волнуйся, будет еще, – сказал кто-то добренький, положив мне руку на плечо.

– То есть будет снова так же невыносимо?! – возмутился я.

– И не раз, – и кто-то добренький улыбнулся мне лукаво.

Чертов садист.

– Почему же тогда я еще думаю о ней?

– Потому что в голове твоей пусто. А мысли, как газ, заполняют весь предоставленный им объем. Даже если мысль всего одна, – он не переставал улыбаться.

Садист-философ.

– Ничего, ничего, вот я вырасту...

– Вырасти, вырасти, – сказал кто-то добренький и пропал.

Что остается в первый раз? Образ. Картинка. Карандашный набросок. Но время есть самая великая зараза во Вселенной: стирает всё, до чего может дотянуться. Фших – и в памяти осталось только лицо. Фших-фших – и даже лица там не осталось. Лишь глаза. Смотрят на меня эти глаза, не моргая. «Помнишь?» – как бы говорят. «Помню?» – думаю я.

Так это обычно и случается впервые. Она просто ушла, а я не досчитался пары зубов, благо они были молочные, и кусочка уха. Жаль, что и оно не было молочным.

И да, садист был прав.

***

Два.

Мне кажется, я не успел подготовиться должным образом.

– Можно не сейчас? – пытался я оттянуть пытку. – Мне еще кое-что доделать нужно, не хочу отвлекаться. Вот доделаю, и потом кааак…

– Надо, – сказал кто-то добренький, – она ведь не может ждать.

– Очень не вовремя. И куда это она торопится?

– Ее не много осталось, – кто-то добренький совсем не улыбался.

– Уже? Так рано? Ну... Ну, хорошо, – нехотя согласился я.

Вот чуял я, не стоит идти на поводу у странных сущностей. Зато тогда я понял, для чего мне сердце. Да чтобы тарабанить в ее дверь вместо нерешительных рук. А чтобы ноги не дали деру, кто-то добренький трамбовал их пушистой ватой. Любое слово ее ножом вонзалось в мысли, которые катались на карусели, вновь и вновь проплывая в сознании.

– Йухууу! – плыла мысль. – А вот и я! Скучал?

– Да еще как-то не успел. Недавно ведь была.

– Так я же «о ней»! Хочешь, появятся другие, которые «о неудачах» и «об одиночестве»?

– Слушай, они мне поднадоели порядком. Давай без них…

– А вот и мы!

– Черт! – начал я злиться. – Проваливайте!

– Нетушки, мы теперь с тобой надооолго, даже когда эта, – тут они кивнули в сторону мысли «о ней», – совсем пропадет.

– А не хотите оптом? Чтобы два раза не вставать.

Нет, не хотели. И не давали спать. Опускали мои руки. Тянули вниз. Мешали идти. И я почти не ел. Однако изнутри с наслаждением ели меня. И кто-то добренький не сводил глаз. Садист-естествоиспытатель.

– Тоскуешь? – спрашивает.

– Тоскую, – отвечаю.