Частицы случайности

#11/1

Перфоратор замолчал на секунду, и в этой внезапной тишине она услышала собственное дыхание. Потом снова: бр-р-р-р, и пыль закружилась в луче света из окна. Она шла между холстов, и каждый шаг отдавался вибрацией в груди – то ли от перфоратора в дальнем зале, то ли от собственного сердцебиения.

Заканчивались последние приготовления. Уже сегодня вечером здесь будет все иначе. А завтра? Но пока она неспеша прогуливалась мимо смонтированных портретов и мысленно вспоминала, что еще нужно сделать. Кейтеринг и шампанское заказаны, музыканты тоже, журналисты и пресса приедут к открытию. Оставалось дождаться пока рабочие привезут оставшиеся четыре полотна и повесить их. Потом можно было продолжить монтаж последнего зала. Еще нужно проверить и настроить свет. Локальные светильники требовали повышенного внимания.

Она смотрела вокруг и радовалась результатам своей работы. Кондиционеры молчали, но несмотря на это галерее было прохладно. Стены пахли свежей эмульсионной краской. Кое-где еще оставались куски молярного скотча и мелкий строительный мусор, который совершенно не портил общую картину. «Надо сказать, чтобы завтра все убрали», — подумала она, чуть прикусывая нижнюю губу. Из дальнего зала раздавался шум перфоратора и гул строительного пылесоса. Громкие голоса рабочих иногда затихали и переходили на шепот, когда они рассматривали и обсуждали очередную пикантную работу. Она мысленно улыбалась, и эта улыбка мгновенно отражалась на ее лице: «Мужчины! Как же вы падки на нас, женщин!» - она прикрыла глаза, и перед ней тут же всплыло его лицо. Как он смотрел на нее в первые дни знакомства – жадно, восторженно, будто не мог насмотреться. А потом... Потом этот взгляд стал скользить мимо, останавливаясь только на других женщинах. «Как легко ваша голова начинает кружиться только от вида наших форм, выпуклостей и неровностей... И почему, в своем головокружении смотря на наше обнаженное тело, вы так редко заглядываете к нам в душу?» Горло сдавило спазмом. «А следовало бы... Ох, как следовало бы...».

Ее губы пересохли, хотелось пить. Было около 13 часов. Она вспомнила, что совсем забыла про обед. Желудок предательски урчал. Она вышла из здания в соседний торговый центр и купила воды. Вернувшись, увидела на парковке грузовичок, из которого рабочие выгружали натянутые холсты и заносили их в помещение.

«Вот и все. Финишная прямая. Последние штрихи. Интересно, как получились эти работы в большом формате?» — она сделал глоток и поднялась в галерею. Рабочие бережно заносили холсты, аккуратно снимали целлофан и ставили у входа.

Она посмотрела на холсты. Четыре холста. Четыре эмоции, как четыре времени года и все — настоящие настолько, что, глядя на них тело покрывалось мурашками, а дыхание замирало.

Она уже знала, какая эмоция откроет выставку. В этом она была уверена так же сильно, как в том, что ее жизнь изменилась. Она перестала быть той, кто ждет. Сейчас она это понимала где-то на глубинном уровне, там, где рождались все мысли, желания и эмоции. Она отчаянно и во что бы то ни стало хочет быть счастливой. Не когда-нибудь потом, не завтра. Сегодня. Здесь и сейчас. В этом самом месте, в этом городе, в этой жизни.

Она сделала глоток. Вода была теплой. Кольцо на пальце блеснуло в искусственном свете ламп, и она почувствовала, как внутри что-то сжалось, к горлу подступил комок, а металл врезался в соседние пальцы, оставляя следы.

Она носила его по привычке. Почти никогда не снимая, разве что в душе, или когда мыла посуду. Просто потому, что должна. Просто потому, что однажды сказала «да». В этом не было никакого сакрального смысла. Да и обычного смысла в общем-то тоже уже давно не было. Лишь изредка, глядя на кольцо она вспоминала как была когда-то счастлива. Но это было другое счастье. Другая радость. Не та, что смотрела на нее с холста озорными искрящимися глазами с морщинками по краям и широкой улыбкой с ямочками. То счастье было спокойным, молчаливым, уверенным в том, что она теперь под защитой. Что она теперь жена. И он. Муж. Такой уверенный, сильный, заботливый, надежный. С каким-то детским выражением лица и огромными темными глазами. Она чувствовала себя как за каменной стеной.

Рабочие начали монтировать вторую работу. Она смотрела на портрет. Первая слеза повисла на ресницах, дрожа от каждого вдоха. Упала на пол и разбилась о плитку крошечными брызгами. Следующая катились уже свободно. Горячие, соленые, размазывая тушь. Это все, с чем она сейчас осталась. Она всхлипнула и вытерла щеки тыльной стороной ладони. Достала салфетку. Вытерла размазавшуюся тушь. Все было не то. И все эти годы прошли за какой-то искусственной ширимой иллюзий, как будто она старательно не замечала всего что происходило и убеждала себя в том, что все в порядке, что так и должно быть. Что ей только кажется. Пока не грянул гром, а знакомые не стали перешептываться за ее спиной. Тогда она первый раз почувствовала, что такое боль. Нет, не физическая. Что такое физическая боль она узнала в роддоме, когда первый раз оказалась там. Эта боль была другой. От нее не было лекарств. Тогда она почувствовала, что ее мир рухнул. Тогда она поняла, что человек, которому она однажды сказала «да» уже давно перестал быть ее мужем.

Мысли хаотично кружились в голове. Рабочие вешали третий хост, а она смотрела в свои серые глаза на полотне и никак не могла понять, как допустила все это, как не заметила, что пока была за каменной стеной, ветер дул совершенно с другой стороны. Но сейчас это было уже не важно. Она не была одна. У нее были дети. Ее дети. Только это имело значение. Им нужна мать, поэтому она должна была стать сильной. Должна была вернуться и быть рядом. «Сильной? А что, если она не умеет быть сильной? Что если за все эти годы разучилась? В зеркале по утрам она все еще видела усталые глаза и думала: «Вот она, твоя сила» – и горько усмехалась».