Частная практика

Часть 3

— Люся, ты пойми, я привык пахать с детства. Как отец ушёл от нас, так я и работаю. Я пацаном десятилетним на базаре ящики таскал, сумки всякие, мешки. Тележку приспособил, подвозил людям: то до машины, то до дома. Мне платили. Когда деньгами, когда продуктами. Мать учительница младших классов, а мы с Анжелкой у неё на шее. Отец нам дом оставил, делить не стал за отказ от алиментов. На огороде картошку выращивали, овощи всякие. Я не белоручка, я пахарь. Ну имею я маленькие слабости, так от них кому плохо? - говорил ей Ашот.

— Ты к чему мне всё это?

— Да к тому, что я стараюсь, чтобы всё путём. Чтобы жили не хуже других, чтобы сын мой и жена ни в чём не нуждались! Вот я к чему.

— Так ты их обеспечиваешь, что не так?

— Не так то, что она не довольна. Яна хочет на работу, она устала дома, она устала меня ждать. Ей надоело. Она молодая женщина и имеет свои потребности в общении с подружками, она хочет быть на виду. Ты понимаешь?

— Ашот, я не вижу в этом ничего странного. Я тоже работаю. Или ты считаешь, что всех женщин надо посадить дома, и всё, на что они способны — на помывку полов и стойку у плиты?

— У тебя специальность есть, которая доход приносит. И ты значима, а она музыкальный работник. Понимаешь, музыкальный работник! Она музыкальное училище закончила по классу фортепиано. Её отец считал, что женщине бо́льшего не надо. Играешь себе в детском садике, а эти мелкие под твои трели пляшут, и свои дети присмотрены, и работа непыльная. Мне что, детский садик ей открыть? Советская власть кончилась вместе с детскими садиками и востребованностью музыкальных работников тоже.

— Что Советская власть кончилась, я заметила. Ашот, веди уже свою жену ко мне.

— Хорошо, завтра. Кстати, Сара лечиться отказалась, сказала к своему врачу пойдёт.

— Пусть к своему.

— Нет, не пусть, какая у меня гарантия, что пойдёт. Я её бросил.

— Тоже выход. Завтра в четыре, я жду тебя с супругой, и расписываем лечение.

Он ушёл. Пора было домой, но Люсе совсем не хотелось. Неизвестно было, придёт ли Виктор, а без него дома тоска. Хорошо ещё, что на работе отвлекаешься и не думаешь ни о чём. Господи, ей двадцать шесть. Далеко не детский возраст. Раминка старше всего на год, так у неё два сына. Пусть родила она старшего в шестнадцать, но семья-то есть, и плохо ли, хорошо — и муж её любит и заботится, и она не одна.

А у Люси что? Сегодня пришёл, завтра не пришёл, и бегает она от окна к окну, высматривает и ждёт. Каждый вечер ждёт. Только кого?

Ведь может наступить такой вечер, что он просто не придёт и объяснять ничего не будет. Так жить нельзя, надо уже определяться. Всё, сегодня же поставит вопрос ребром. Или вместе, или разбегаются...

Вот сегодня же ему ультиматум, и не сойдёт ни под каким натиском со своих позиций. Только так. Если придёт...

Решимость росла, а уверенность — нет. Решила позвонить ему на работу, чтобы определиться — готовить пламенную речь или не готовить.

Позвонила. Только Кайрат сказал, что на работе Виктора сегодня не было. Заболел, отгул взял.

Позвонила домой. Трубку подняла его мать.

— Да, Люся, температура у него высокая, кашель. Пневмония, наверное. Только не вздумай приезжать, ещё заразишься. И вообще, выздоровеет, встретитесь.

— Пригласите, его к телефону.

— Зачем? Пусть лежит, ему вставать вредно.

Где-то вдали Люся услышала голос Виктора.

— Мама, кто звонит? Люся? Я иду.

А затем уже его охрипший голос в трубке:

— Привет! Я слёг немного. Может, приедешь? Навестишь больного?

— Приеду. Витя, тебе что-нибудь купить?

— Купи. Хурму. Я её никогда не ел.

— Хорошо. Тёмную или светлую?

— Обе.

Она зашла на рынок и купила и светлую, и тёмную. Что за зверь такой — эта хурма — она сама не знала, но раз просит, то больному же не откажешь. Дорого. Ну и ладно, не зарабатывает она, что ли? Ещё купила персики и яблоки. Села на трамвай и поехала.

В трамвае к ней подошла цыганка.

— Хочешь погадаю?

— Нет, не хочу.

— Правду скажу. Скажу, почему одинока, почему он к тебе и хочет прилепиться, и боится. Всё скажу.

Слова цыганки затронули что-то там внутри, но Люся не отреагировала.

— Ладно, сама придёшь и найдёшь меня сама.

Шурша юбками цыганка вышла из трамвая.

А Люся поехала по назначению.

Его мать встретила её холодно. Зато он тепло, рад был так рад, что от сердца отлегло. Попробовали зверя невиданного, хурму эту. Ничего особенного в ней не нашли и принялись за персики с яблоками.

— Витя, а мне на рынке один мужчина обещал подарить фиговое дерево. Серьёзно, в горшке, завтра принесёт.

— Здорово. Если нечего будет носить, то одежду будем с подоконника срывать.

Посмеялись. Ближе к ночи она засобиралась домой, провожать на автобус её пошла его мама.

— Виктор говорит, что вы хотите жить вместе. Только не перебивай. Я понимаю, ты замуж хочешь. Я ж вам только добра желаю, ты это понимаешь?

— Конечно.

— Так вот, у тебя голова болит постоянно, надо проконсультироваться. Я с братом договорюсь, он хороший невропатолог, он тебя посмотрит. Тебе рожать ещё. Запускать нельзя такие вещи.

— Спасибо, но я обойдусь.

— Детка, я из добрых побуждений.

И Люся поверила. Почему она сама потом не могла сказать, но поверила и на консультацию эту пошла. Но то было через два дня. А сегодня домой вернулась, отзвонилась Виктору, что добралась без приключений, и перед сном набрала телефон Рамины.

— Спишь?

— Нет, не сплю! Мой на встрече задержался, жду. Тошно так. А ты одна?

— Да, Витя заболел. Вот объясни мне пожалуйста, почему человека пускаешь в душу, он там обживается, привыкает настолько, что и не замечает, что он у тебя в душе живёт. Хозяйничать там начинает. Эксперименты всякие проводит. И ему пофигу, что он душу твою то кислотой польёт, то щёлочью посыплет, то расплавленную смолу прольёт ненароком. А душа-то болит, шрамами и язвами покрывается. А потом он оглядится, смотрит, а это душа твоя. Ну, скажет он тебе в утешение какое-нибудь добренькое, затёртое до дыр словечко, и становится так хорошо, что раны и язвы заживают, и на их месте распускаются тюльпаны. Только знаешь, потом они опять кислотой политые гибнут и всё по новой... Всхлипываешь-то чего, Рамина?