Часы капитана Скворцова

Пролог

Октябрь сорок первого на Смоленщине выдался мокрым. Снег лёг рано. Крупянистый, тяжёлый, он не таял на дне промёрзших стрелковых ячеек, сразу смешиваясь с чёрной жирной грязью в одно липкое месиво, в котором тонули сапоги и оседали гильзы.

Батальон капитана Александра Скворцова держал оборону у перекрестка дорог трое суток. К полудню выходить на связь стало некому. Рация разбита, связисты мертвы, а те, кто мог бы ответить, лежали в грязи лицом вниз. Сам капитан сполз на дно окопа, привалясь затылком к срезанному осколками брустверу. Дышал он тяжело, с хрипом и присвистом: мина прилетела в блиндаж, когда тот успел лишь пригнуться. Осколки вошли в лёгкие, и теперь кровь выходила из него толчками, с каждым выдохом, тёмная, густая, почти без пузырей. Медленно, неохотно, будто сама жизнь не спешила покидать его.

В левой руке Скворцов сжимал серебряные часы — наградные, за финскую. Завод кончился, стрелки замерли на половине пятого. Капитан помнил, что в этот час он стоял у эшелона, прижимая к себе жену, чувствуя, как её плечи дрожат. А может, это было не с женой. Может, это было с матерью. Или с дочкой, которой он так и не купил обещанное платье. Он уже не был уверен ни в чём, кроме тяжести в груди и холодного металла в ладони. Наверху, у самого бруствера, захлюпала жижа — кто-то шёл, тяжело, с хриплым дыханием, переваливаясь через край окопа. Скворцов с усилием разлепил веки, но видел только мутное пятно, которое не желало обретать очертаний.

На краю окопа стоял немецкий офицер. Молодой, лет двадцати семи или восьми, худой до угловатости, в сером полевом плаще, из-под которого выглядывал воротник кителя с нашивкой. Из-под фуражки выбивались светлые, почти белые пряди, а левый глаз скрывала марлевая повязка. Влажная, с желтоватым пятном посередине. Повязка сидела плотно, но не закрывала полностью: под ней угадывался шрам: не на скуле, не на переносице, а именно на веке, там, где пуля или осколок сделали своё дело. Второй глаз серый, спокойный, без блеска смотрел на Скворцова с тем холодным любопытством, с каким рассматривают падаль.

Немец не торопился. Он смотрел на умирающего Скворцова без злобы, скорее с ровным, академическим любопытством. Из-за пазухи он достал блокнот в твёрдом переплёте и огрызок карандаша. Офицер присел на корточки, примерился уцелевшим глазом и сделал несколько быстрых штрихов на чистом листе. Взгляд его перебегал с лица капитана на бумагу и обратно, будто он срисовывал не человека, а редкий экземпляр насекомого, приколотого к доске. Скворцов попытался повернуть голову и не смог. Только хрипнул, и на губах выступила новая тёмная капля.

— Хороший рисунок, — негромко сказал немец по-русски. Голос у него был мягкий, хриплый, с едва уловимым акцентом, но слова он выговаривал чисто, будто учил язык не по приказу, а по охоте. — Столько упрямства. Как ваша фамилия, капитан? Вы не скажете, так я и сам сыщу в ваших бумагах, но мне хотелось бы услышать из ваших уст. Он знал: капитан уже не ответит. Но ему и не требовался ответ. Ему надобно было произнести это вслух, дабы запечатлеть мгновение, утвердить его, как ставят печать на сургуче.

Скворцов повëл правой рукой, пытаясь дотянуться до нагана, но пальцы соскользнули с рукояти. Серебряные часы вывалились из ладони и упали в грязь. Наган лежал там же — у правой руки, наполовину утонув в чёрном месиве. Немец перешагнул через него, даже не глядя, и приставил «Вальтер» к виску капитана. Подошва сапога на секунду вдавила оружие глубже в жижу. Он даже не посмотрел вниз, будто не заметил, что наступил на последнюю надежду Скворцова. Будто наступил не на наган, а на пустое место, где ничего не могло быть.

Немец аккуратно закрыл блокнот, убрал его во внутренний карман. Наклонился, поднял часы, небрежно отер их о полу плаща, и лишь тогда задержал взгляд на серебряной крышке. Старые, с глубокой гравировкой: «За бои на Карельском перешейке. Капитану Скворцову». Он прочитал надпись дважды, беззвучно шевеля губами, и запомнил. Он всегда запоминал имена. Не из почтения, а из холодного расчёта, чтобы при встрече глядеть в глаза тем, кто явится за своими мёртвыми, и знать, кого они ищут. Часы скользнули в карман брюк.

Отдыхайте, капитан, — тихо произнёс пепельноволосый, и тонкие губы его тронула учтивая полуулыбка, не затронувшая, впрочем, одинокого глаза. — Ваша карта нам сослужит службу, а лицо ваше мужественное останется при мне.

Выстрел щёлкнул коротко и зло. Тишина вернулась мгновенно. Быстрее, чем звук успел осесть. Птицы на обгорелой берёзе застыли каменными изваяниями. Немец поднял на них свой единственный глаз и они взмыли в небо, словно он провёл по веткам незримой рукой.