Человек без тени

Глава 7. БАКУ - трамплин к вершинам партии

Летом 1900 г. Красин приехал в Баку. Получил приглашение на работу помощником директора в акционерное общество "Электросила", занимавшееся строительством электростанций. 

 «Ко времени переезда в Баку Красину было около 30 лет, он являл собой тип сложившегося профессионального революционера, познавшего аресты, тюрьмы и сибирскую ссылку, имевшего твердые политические убеждения. Однако он еще был хорошим и опытным специалистом. Его участие в топографических съемках в районе Транссибирской магистрали принесло ему славу одного из лучших молодых инженеров России. Он был предан своему призванию не меньше, чем марксизму, стремясь преуспеть на обоих поприщах и будучи уверен, что новой России понадобятся его опыт и знания», - пишет О`Коннор[1].

Именно в Баку Красин и стал тем великим конспиратором, которого знает история. Интересный факт, о котором пишет О`Коннор: Красин находился в то время под тайным надзором полиции, однако охранка почему-то потеряла его из вида после отъезда в Баку. «В запросе, датированном 12 октября 1901 г., охранка требовала от агентов полиции и местных должностных лиц всей России установить его местонахождение или хотя бы сообщить предположительно, где бы он мог быть». Оказалось, что это «промашка» харьковских властей, которые были извещены Красиным, но те не передали сведений в Петербург.

Еще одно чудо? Или уже тогда Герасимов или кто-то еще из охранки помогали Красину прочно легализоваться, а параллельно всячески укрепляли миф о его неуловимости. Якобы только через 18 месяцев охранка установила, что Красин в Баку! По-видимому, и это мероприятие не что иное, как прикрытие перспективного агента.

Тем временем Красин в Баку развернулся на полную. Помог объединить отдельные социал-демократические группы в единую организацию. Участвовал в организации Бакинской стачки 1903 года. Организовал работу нелегальной типографии «Нина», наладил печатание и транспортировку газеты «Искра» (матрицы газеты поступали в Баку из-за границы). То есть Красин был замечен руководителями социал-демократов, в первую очередь Лениным. «Искра» для Ленина в то время была, по сути, единственной отдушиной, через которую он мог влиять на рабочее движение в борьбе за единоличное руководство в партии.

Типография «Нина» - это ключевое детище Красина, позволившее ему выплыть на самый верх РСДРП.

Красин прочно связался с местными социал-демократами, некоторым революционерам помог устроиться на работу, что, с одной стороны, обеспечивало им «крышу», заработок, и… скопление на одном предприятии большого числа неблагонадежных, связанных одной целью, облегчало охранке слежку. Следили и арестовывали, рано или поздно, всех, но только не Красина. Связи Красина в Баку позволили ему близко познакомиться с российскими социал-демократами, жившими за рубежом. Бакинская типография проработала дольше других, став на какое-то время главным типографским центром партии. Это была заслуга Красина, и партия это ценила. Почему же охранка не прихлопнула типографию, а, кажется, напротив, старательно отводила глаза, не замечая бурной деятельности Красина? Это началось вдруг, как по мановению волшебной палочки в Харькове и продолжилось в Баку. И это с тем же человеком который был до этого под неусыпным надзором полиции. Например, Красина вскользь упоминает охранник-перевертыш Меньщиков повествуя о делах в Петербурге в 1894 году: «Леонид Красин особо привлек внимание филеров «своими конспирациями», 4 декабря, например, он трижды переодевался, меняя форменное пальто, на шубу».  Это был период, когда Красина, как раз таки замечали филеры, и никакие шубы ему скрываться не помогали. Потом Красин перестал заниматься этими «гениальными конспирациями» и просто открыто революционерил. А его все равно, словно Штирлица в анекдотах видели и не трогали.

Приведем пространную цитату из мемуаров генерала Герасимова, как мы полагаем, дающего исчерпывающий ответ на этот вопрос: «Департамент полиции чрезмерно ограничивал роль и характер отношений своего секретного агента в отношении революционной организации. Такой агент не мог входить в революционную организацию и не мог непосредственно участвовать в ее деятельности. Он должен был только использовать в частном порядке свои личные знакомства, отношения и связи с революционными деятелями. Если еще допускалось вхождение во второстепенные организации и выполнение второстепенных функций, то абсолютно исключалось участие агентов в центральных, руководящих органах или предприятиях революционных партий, что фактически означало неосведомленность о деятельности их. Конечно, этот общий подход терпел на практике значительные изменения. Фактически секретные агенты часто и входили в состав революционных партий, и вели там работу, — и Департамент полиции, смотря на это по существу сквозь пальцы и терпя нарушение установленных норм, лишь формально прикрывался незнанием действительных отношений.

Я считал эту официальную позицию и неправильной, и грозящей серьезными последствиями. Я полагал, что задача политической полиции не попустительствовать таким нарушениям установленных норм, но ясно и определенно видеть свою задачу в том, чтобы ввести своих секретных агентов в самые центры революционных организаций, держать их там под контролем… В связи с этим я пришел к выводу о необходимости изменить и отношение политической полиции к тем революционным центрам, где находились мои секретные агенты. По системе Зубатова, например, задача полиции сводилась к тому, чтобы установить личный состав революционной организации и затем ликвидировать ее. Моя задача заключалась в том, чтобы в известных случаях оберечь от арестов и сохранить те центры революционных партий, в которых имелись верные и надежные агенты».[2]