Человек с кровавой звезды

ХУДОЖНИК

4618 год от Перенесения

Последним мысленным усилием он потянулся сквозь золо­тисто-зеленую дымку к почти завершенной картине. Он успел еще увидеть, как в глубине изло­манного, искореженного пейзажа зазмеились бирюзовые и голу­бые яркие линии, а потом зеленое золото, уже коснувшееся уголков глаз, звоном уколовшее барабанные перепонки, обняло его крепче, так крепко, что он задохнулся. Мир потемнел; и он провалился — медленно и неодолимо — в душное забытье, про­валился сквозь меркнущую золотистую зелень... в никуда.

Бледные утренние звезды глядели через окно на худого полуодетого человека, затихшего на полу перед низким столиком. Обмякшая рука раскрылась, выпуская на пол что-то маленькое, как мягкий светлый лист.

Когда он очнулся, за окном горело вечернее солнце.

Он сел, ощущая слабость во всем теле. Голова болела, а вот тошноты последействие не принесло — возможно, лишь только пока. И он был пуст, выпит досуха — состояние, выученное наизусть; он даже научился принимать эту опустошенность за удовлетворение. Руки чуть дрожали, когда он поднял с пола блеклый лоскуток.

Смятый, замученный цветок распростерся на его ладони. Чаша цветка — округлый листок, — высыхая, потеряла упругость; оборванные черешки затвердели, бордовые воронки на светлой поверхности потемнели и сморщились.

Еще один умирающий цветок… Но все умирает; что-то — или кто-то — медленно, а что-то быстро, как эти ядовитые цветы, горькие запретные травы, которые отравляют возможностью творить.

Человек позвал неприятно сиплым голосом, морщась от головной боли:

— Джош! — Не дождавшись ответа, он хрипло каркнул во внезапном раздражении: — Джошуа!

— Я слушаю, — раздался откуда-то с потолка голос кибинтеллекта здания — чуть пришепетывающий мягкий баритон. — А!.. Вы, я вижу, сделали новую картину.

— Голова болит. Давай потом...

— Неужели совсем нельзя без вашей так называемой стимуляции? Луи, уверяю, вы можете без нее обойтись. Вам только кажется, что нет, потому что вы зависимы. Я много раз рекомендовал вам избавиться от зависимости. Это не настолько…

— У меня нет зависимости, — зло перебил Луи, комкая цветок и отбрасывая прочь. — Сколько можно повторять, это просто средство… — Голос у него сорвался. Откашлявшись, Луи продолжил преувеличенно ровно: — Я не испытываю тяги к траве. Когда мы познакомились, не испытывал. Сейчас не испытываю. Никогда не буду испытывать. У меня все под контролем. Но я, Джош, должен делать картины. И мне нужно средство, которое мне гарантирует… Если ничего не предложишь взамен, то молчи.

Кибинтеллект, помедлив, спросил примирительно:

— Неважно себя чувствуете, Луи? Вам, может быть, нужно помыться, переодеться?

— Нет. Оденусь потом.

— Тогда, верно, нужен тоник?.. Возьмите в приемном боксе.

В ушах шумело, за глазами пульсировала боль и трудно было стоять. Если б Джош не видел его, Луи рухнул бы на колени, обратно в мягкий ворс пола, и до дальней стены добирался на четвереньках. Но делать так было нельзя: кибинтеллект снова заведет свое про зависимость, про лечение, и тогда, Луи знал, он не выдержит и наорет на Джоша — просто чтобы тот заткнулся, а Джош, добрый, хороший Джош, скорей всего обидится; они уже это проходили, много раз. Так что Луи шел маленькими медленными шажками, а комната покачивалась вокруг него и в глазах темнело. Наконец он привалился к стене рядом с нишей приемного бокса, пережидая, пока сердце перестанет так бухать в груди.

Флакончик был маленький, белый, холодный; тоник в нем — еще холодней, ледяной, обжигающий горло. Бокс медленно затягивался; края ниши сближались, как смыкающиеся губы. Изнутри они были такие же бледные, как увядший цветок. Один цветок… Луи осторожно посмотрел в дальний угол, боясь шевелить головой. Один цветок, где-то там. Эти цветы, эти травы… лотерея, лотерея, всегда и выигрыш и проигрыш, оба в одни руки… В этот раз была лишь дурнота. Случалось, он просыпался в кислом месиве подсохшей рвоты или с мокрым пятном на штанах; просыпался и не мог пошевелиться, до того затекало все тело, ватное и больное. Не угадать, что получишь: экстатически долгий, ошеломляющий подъем, как на гребне огромной волны, которую ты оседлал, или почти ничего; зато следом всегда идут грязь, боль, тяжелое гнусное последействие; если б не Джош с его лекарствами…

— Я должен был запечатлеть эту картину, — Луи бросил пустой флакончик на диван. Тоник действовал; по крайней мере он мог стоять, не цепляясь за стену. — Включи свет, Джош. Посмотрим, что у меня получилось.

Потолок засветился, возвращая предметам яркие дневные краски. Не до конца доверяя себе, Луи уселся перед столиком и только потом перевернул тяжелый диск картины.

Это было окно в странный мир, застывший под пасмурным небом. Меж синеватых скал вставали темно-оранжевые, кирпично-красные, коричневые колонны с веерами отростков, похожих на растопыренные пальцы. Из них сочилась какая-то лазурная субстанция, текла жирно блестящими ручейками, собиралась в лужицы между камней; потом лужицы сливались, жидкость густела, начинала сворачиваться; и на переднем плане, где скалы обрушивались вниз, комковатая масса лоскутами переваливалась через край обрыва. Не успевшая затвердеть, на острых камнях она лопалась; пузырящаяся влага выступала из разрывов, испаряя золотистый туман, который сносило вниз, в глубину каньона.

— Некоторым такое очень нравится, — пробормотал Луи. — А как тебе, Джош?

— Своеобразно. Но вот эта зелень… Это не только у вас характерный признак галлюцинаций, вызванных синтанской флорой. По нему, если знать такие вещи, легко догадаться, как вы создаете картины.