Человек с механическим счётчиком.

Человек с механическим счётчиком.

Человек с ручным механическим счётчиком.

Как ни странно, но я никогда не испытывал тех чувств, которые испытывает обычный человек. С самого начала своего существования мне был незнаком первый младенческий крик и любовный трепет, который заставляет сердца молодых людей заходиться где-то между третьим и пятым ребром, вызывая приятную истому; Мне никогда не довелось испытать искреннего счастья или усталости, когда ты возвращаешься после тяжелой работы домой, но более того, мне никогда не было дано испытать горе утраты, которое, по словам разных людей, убивает в тебе всю надежду и веру в лучшее.

Я никогда этого не знал, но мне хотелось к этому прикоснуться.

***

Небольшой кабинет освещал один единственный луч солнца, который, подрагивая, просачивался сквозь помятую трещину штор и даже не мог согреть моё усыпанное бледными веснушками лицо. Я словно был в прострации: слова моего собеседника не могли пробить мраморную стену моих стеклянных глаз, взглядом которых я одаривал пациента преклонного возраста вот уже несколько минут, пока он сидел в своём кресле и, по всей видимости, нервно перебирал пальцы с озабоченным видом на лице, то и дело легонько потряхивая плешивой головой, как блохастый пёс.

– Доктор Холлоу, Вы точно уверены, что всё будет в порядке?

Ответ вышел из меня как на автомате, отчеканивая каждую букву со всей серьезностью ученого или, хотя бы, шаткого подобия на него.

– Вам не о чем переживать, Мистер Розенвальд. Всё, через что Вы сейчас проходите, временно.

– Вы точно уверены? Что, если…

– Я уверен, – твердо заявил я, поглядывая на ручной механизм у себя на руке, который едва проступал сквозь тонкую вязаную ткань колючего свитера и показывал мне на своём тусклом таблонеровные буквы, которые складывались в простое слово «сочувствие».

Старик явно занервничал пуще прежнего, когда заметил, что я не смотрю на него, больше отдавая своё внимание чему-то другому, из-за чего его сморщенные ладони сразу коснулись стеклянного покрытия стола, а его заискивающее лицонаклонилось ближе ко мне, точно пытаясь рассмотреть замудрёную безделушку украшавшее мое левое запястье темноватым ремешком в тон моему костюму.

– Господин Холлоу, а Вы…

– Ваше время вышло, господин Розенвальд.

Я поднялся первым, протягивая клиенту аккуратно-сложенные бумаги с чернильной печатью на самой их середине. Мой вид был до того замученным сейчас, что какой-либо человек мог со всей уверенностью ткнуть в меня пальцем и сказать, что у «этого господина совершенно нет лица», но многоуважаемому Розенвальду будто бы и не требовался лишний повод для того, чтобы остаться в моём кабине ещё на несколько каких-то жалкихминут, явно не унимаясь и продолжая быстро тараторить:

– Как же… Да как же Вы можете относиться к этому так легко!

– Господин Розенвальд, я понимаю Ваше…

– Молчи! Ради всего святого, просто молчи!

Его старческая ладонь, сморщенная как губка, взмыла в воздух, явно показывая, что слушать меня действительно не собираются. Лицо клиента сейчас больше всего напоминало собой спелую сливу, а гнилые, полуразваливающиеся коричневатые зубы дрожали у него каждый раз, когда тот делал вздох и силился произнести слово.

Уже какое-то время моими самыми частыми «гостями» оказывались одни старики, которых не успела забрать за собой в долгий путь бледная, но такое лицо, которое прямо сейчас прожигало меня взглядом своих глубоких, но потрепанных годами и событиями глаз, заставило меня по-странномупоежиться в плечах и против воли действительно сесть обратно в кресло, как по мановению невидимой руки.

– Вот так, правильно, – Старику, видно, понравилась моя податливость, и оттого его тон сразу же смягчился. – А теперь позволь мне позадавать тебе несколько вопросов.

Я даже не успел сказать и слова о том, насколько это в корне неправильно, как меня сразу же оглушили следующим:

– Господин Холлоу, Вы же знаете, что чувствуете?

Ответом послужило долгое молчание, которое было прервано резким ударом, казалось бы, такого хрупкого кулака о шаткое стекло стола, заставив меня рефлекторно вздрогнуть, а по покрытию поползти легкую и неровную трещину. Старик же, тщательно наблюдая за моей реакцией со всей внимательностью чего-то хищнического и безумного во взгляде, указал на меня пальцем:

– Ну? Что сейчас скажешь?

На сей раз ответ наконец смог покинуть моё ритмично сжимающееся от какой-то судороги горло:

– Я не знаю.

– Врёшь, – к моему удивлению, голос старика отрезонировал от шатких стен моего сухого и невзрачного кабинета, вызвав гортанное эхо, – Ты можешь не знать, что чувствуешь, а может быть, даже и врать себе, но я-то вижу. Такого старика как яничем не обманешь.

Я и сам не заметил, как его костлявый палец резко уперся в мою переносицу, болезненно впившись ногтем в кожу.

– Ты боишься, верно? О-о, нет, даже не смей смотреть на эту жестянку, – он остановил мою голову крепкой хваткой за подбородок, не давая взглянуть на левое запястье, – Ты боишься меня. Боишься того, что я в тебе вижу, правда? Боишься, что я могу сделать тебе больно.

– Что Вы несете. – Сейчас мой голос действительно дрогнул, а глубоко в груди заныло что-то, что сжималось слишком сильно, раздражая гортань ядовитой желчью.

– Я говорю правду. Ты и сам ведь заметил, что я говорю истину, даже если ты и сопротивляешься.

Моё тело же к тому моменту и вовсе осталось без каких-либо чувств, внимая голосу старика как некому пророчеству мудрого жреца. На тот момент мне действительно не казалось это чем-то бредовым – моё сердце, которое находилось в холодной клетке льда ко всему живому дрогнуло и мои неживые зрачки сузились от вида его, как сейчас мне казалось, болезненного и отчаянного лица, которое совсем не пощадило время и оставило на нём уродливые шрамы морщин.

С господином Розенвальдом мы стабильно встречались каждую неделю в моём кабинете – хроническая меланхолия и старческий маразм на фоне пережитых несчастий сделали из ранее спокойного и образцового члена общества лишь нервную массу, оставляя его на старость лет обычным одиноким стариком, который остался абсолютно ни с чем. Пособие государства не могли закрыть все потребности для «счастливой» жизни для такого оставленного себе на попечение слоя граждан, больше пытаясь оттого либо избавиться, либо упечь на принужденный «отдых» в пансион, где условия жизни были настолько минимальны, что старики сходили с ума или же заканчивали счёты с жизнью подручными средствами. Их никто не останавливал, записывая в карточке «несчастный случай».