Человек в маске

Пролог

Прошлое...

Тёмный особняк, каждый закоулок которого пропитан ненавистью, возвышался на пригорке, словно зловещий памятник ушедшим надеждам.

Снаружи — обманчивая нормальность: добротные стены, ухоженная крыша, обыденные фигуры мужчины и женщины, входящих и выходящих… Каждый, кто видел этот дом снаружи, никогда бы не заподозрил, что здесь творится.

Но это лишь тщательно выстроенный фасад, скрывающий настоящую тюрьму. За этими стенами ломают души и тела, калечат судьбы. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет неволи, отданных во власть садистам. Меня никто не спрашивал, никто не давал права выбора. Мои протесты остались неуслышанными.

Я попал сюда ребенком, хрупким пятилетним созданием, полным веры в добро и справедливость. Меня били, унижали, вытаптывали в грязь, словно сорную траву. Однажды зверства едва не оборвали мою жизнь, но я выжил…

Меня вернула к жизни та самая женщина, которая была свидетельницей моей агонии: как ее муж дробил мои кости, как выжигал кожу сигаретами, как мой крик боли разрывал тишину, напрасно взывая о помощи. Её равнодушный взгляд был последним, что я видел перед тем, как потерять сознание от боли.

Но не стройте иллюзий. Ей не было жаль меня. Её сердце – мертвая ледяная пустыня, в которой никогда не расцветет ни один цветок сочувствия. Она выходила меня не из жалости, а для собственных извращенных целей, чтобы я стал её личной игрушкой для извращенных утех. Медленно, но, верно, я превращался в тень того ребенка, каким был раньше.

…

— Эй, ты! Как дожрёшь, помой посуду! Сделай хоть что-то полезное, — раздался гадкий голос за спиной, словно удар хлыстом. Он сопровождался мерзким, режущим слух смехом, от которого меня буквально выворачивало наизнанку. Этот смех преследовал меня во снах, превращая их в кошмары.

Я оцепенело смотрел на содержимое тарелки – на жалкие объедки, которые они называли пищей. Каждый кусок вызывал отвращение, но я знал, что должен есть, чтобы выжить. И в этот момент во мне родилась темная, неумолимая жажда: заставить его замолчать навсегда, чтобы больше никогда не слышать этого издевательского смеха, который отравлял мою жизнь. Хотелось разорвать его на части, расквитаться за все унижения.

Грубый удар в бок выдернул меня из мира собственных мыслей. Этот ублюдок ударил меня кулаком в ребра, словно пинал старую покрышку. Но я не почувствовал боли. Ничего. Словно я был лишь оболочкой, пустым сосудом, внутри которого не осталось ни капли человечности. Все чувства притупились, оставив лишь равнодушную пустоту.

— Отвечай, когда с тобой говорят, выродок! — заорал он, надвигаясь на меня, словно хищник, готовый растерзать свою жертву. Его глаза горели злобой и ненавистью. — Что уставился? Так смотришь, будто придушить готов…

И тут он разразился смехом. Злым, издевательским смехом, который бил прямо в лицо, словно плевок. Звук пронзал мозг, как вой сирены, звучащий бесконечно. Казалось, что еще секунда — и голова расколется на тысячу осколков.

— Погоди, парень, я поговорю с Изабеллой, и ты живо научишься хорошим манерам. Забыл кто здесь хозяин?! Она слишком много тебе позволяет, — прошипел он, и от его самодовольной ухмылки меня передернуло. Его слова были словно ледяной душ, вернувший меня в реальность.

Он отстранился и, задержав на мне взгляд, полный презрения и какой-то садистской заинтересованности, отвернулся и вышел, оставив меня лицом к лицу с желанием, которое становилось всё сильнее: стереть его из своей жизни навсегда, уничтожить его голос, его лицо, само его существование, чтобы он больше не смог никому причинять боль.

С отвращением сбросив остатки еды в мусорное ведро, я безмолвно приступил к повинности. Моя руки механически скользили по грязной посуде, пока взгляд случайно не упал на нож. Заточенное лезвие зловеще блеснуло в тусклом свете лампы, словно предвестник чего-то неизбежного.

Желание вырваться на свободу росло с пугающей скоростью, затмевая все прочие мысли и заставляя сердце бешено колотиться в груди. Без колебаний я схватил его и спрятал под одежду, чувствуя, как холодный метал успокаивает меня.

Выйдя из кухни, я увидел Изабеллу. Ее лицо исказила злорадная усмешка. Она смотрела на меня так, словно я был её любимой игрушкой. За ее спиной вовсю разыгрывался ад — из комнаты доносились крики, полные боли и отчаяния. Они наслаждались чужими муками, упиваясь властью над чужой жизнью. Но мне было плевать. Все это было где-то очень далеко, не имело ко мне никакого отношения. Я закрыл глаза и попытался абстрагироваться от происходящего, чтобы сохранить хоть каплю разума в этом безумном доме.

— Мне сказали, ты плохо себя вёл, милый, — прошептала она, проводя рукой по моему лицу, словно клеймя, отмечая, как свою собственность. Ее прикосновения вызывали отвращение, но я не мог ничего сделать.

Мне оставалось только терпеть. Моя жизнь была в её руках. Любое сопротивление, любая попытка оттолкнуть её — и я подпишу себе смертный приговор. Я это знал.

— Прошу прощения, — выдавил я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри все кипит от ненависти и презрения.

В этом доме гордость — непозволительная роскошь. Здесь, если ты цепляешься за свою личность, если осмеливаешься сохранить хоть каплю достоинства — твоя жизнь оборвется в одно мгновение, как оборвалась жизнь многих в этом доме. Я был готов на все, чтобы выжить, даже если это означало отказаться от самого себя.

Она усмехнулась и подошла ближе, словно хищница, загнала свою жертву в угол.

— Дорогой, я к тебе приду вечером. Вот тогда ты узнаешь, как нужно просить прощения, — прошептала она и нагло прильнула к моим губам, оставляя привкус смерти и унижения.

Мои пальцы судорожно сжались, побелели костяшки. Внутри все клокотало, подталкивая к единственному решению – достать нож и вонзить его прямо в её прогнившее сердце, покончив со всем этим раз и навсегда.

Но я просто стоял, словно парализованный кролик перед удавом, и позволял ей издеваться над моей волей. Ещё не время… Нужно дождаться подходящего момента, когда я смогу обернуть ситуацию в свою пользу.