Чем ярче свет, тем гуще тени

Глава 3.

Она была в тихом и тёмном нигде. Ни единого звука не доносилось до её ушей, ни единой мысли не осталось в голове - только бесконечный, всепоглощающий покой…

А потом пришла боль. Болела голова, точно в неё раз за разом над глазами втыкали острую иглу, болели, выворачивались наизнанку все суставы в теле, болел живот, остро кололо в сердце.

Эта боль и выдернула её из благословенного небытия - сначала София осознала, что лежит на чём-то прохладном и жёстком, потом - что ей в локтевую ямку ощутимо впивается игла. Это привело её в чувство окончательно - она в панике распахнула глаза и сумела даже повернуть голову, чтобы оглядеться.

Белый потолок, белые стены, тяжёлый запах спирта и чего-то противно-горького, оседающего на языке, рядом с узкой кроватью, на которой она лежала - стеклянный флакон на белой же стойке, от которой тянулась к её руке узкая резиновая трубка.

Она лежала в больнице. Она, скотосы раздери их всех, лежала в больнице!

Это было плохо. Это было очень-очень плохо - если врачи хотя бы заподозрят что-то неладное, они вызовут черносердечников, а им уж не составит труда докопаться до правды…

Проклятье! Ей столько лет удавалось жить спокойно - да, в тревоге, бедности и унижениях, но, по крайней мере, не в лабораториях и не в тюрьме бюро! Боги, она заслужила свою свободу - выгрызла её у преследователей, предала родителей, бросила их, когда они получили приговор, пряталась по самым грязным закоулкам, голодала, боялась просить милостыню, чтобы её не приметили и не запомнили… Она забыла, как выглядит в зеркале её настоящее лицо, забыла, как звучит её голос - и всё ради чего? Ради того, чтобы из-за трижды проклятого Горацио её поймали, и… и…

- Эй, эй, эй! - Раздался откуда-то сбоку чуть хриплый, резковатый женский голос. - Ты чего? Тебе плохо? Позвать медсестру?

София повернула голову - её тут же прострелило болью, ей пришлось на мгновение зажмуриться - и, когда вновь открыла глаза, увидела девушку, сидящую на белом складном стуле. У девушки, с тревогой на лице склонившейся вперёд, было тонкокостное и изящное бледное лицо с едва заметными веснушками на узком длинном носу, большие светло-зелёные глаза, обрамлённые короткими, но очень пушистыми ресницами, тонкие, бледные, почти совсем бескровные губы и маленькая ямочка на подбородке, которую София разглядела с удивительной ясностью. Тёмно-каштановые короткие волосы, завитые изящными волнами, точно прилипли к её голове. Одета она была в мужской костюм-тройку оливкового цвета, из-под жилета выглядывал тёмно-коричневый галстук. Такого же цвета были широкие кожаные перчатки, скрывавшие руки девушки, и её высокие ботинки на шнуровке, начищенные так, что блестели в ярком свете больничных ламп.

На коленях у неё лежала неаккуратно сложенная газета. Всё с той же болезненной ясностью София разглядела заголовок - крупные чёрные буквы гласили: “Загадочная воронья леди оказалась пропавшей Аделин Клаустерман, дочерью Гарольда Клаустермана!”.

- Ты кто? - Прохрипела София, с трудом выталкивая из себя слова. Казалось, каждый звук царапал её гортань и отдавал металлом на языке.

- Ох, - девушка несколько смутилась, - мы с тобой ещё не знакомы. Точнее, я знаю тебя, а ты меня - нет, и это моя большая оплошность.

Она встала, положила газету на стул и в несколько широких шагов оказалась у постели.

- Агния, - протянула она ладонь Софии, - Агния Тагарис. Это я организовала маленький журналистский кружок, в котором крутится Горацио.

Агния Тагарис! София представляла её… старше. И внушительнее. Перед ней же стояла девчонка, которой, несмотря на строгий костюм, можно было с большим трудом дать восемнадцать лет, худая и жилистая, с сияющими агатовыми глазами…

София с трудом облизнула пересохшие губы и с усилием пожала руку Агнии.

- Воды? - Догадалась та. - Подожди, сейчас.

Оказалось, что у кровати стояла и небольшая тумбочка, на которой гордо возвышался стеклянный графин с водой. София пила торопливо, жадно, порой проливая на себя и на перчатки Агнии, державшей стакан - но она ни слова об этом не сказала, только спросила ещё раз:

- Мне позвать медсестру?

- Нет. - На этот раз говорить стало чуть проще. - Что произошло?

Агния виновато пожала плечами.

- Ты не помнишь? Ты проследила за вороньей леди, но она заметила тебя, и…

- Помню, - невежливо перебила её София, - дальше.

Голова готова была вот-вот треснуть пополам, и всё, чего ей хотелось - снова вернуться в безмятежное ничто, где ничего не болело…

- Ты подала сигнал, - послушно перешла к сути Агния, - и мой брат тебя услышал. Это он пришёл на помощь - но, к сожалению, воронья леди успела наложить на тебя… проклятье.

Если Агния надеялась, что София не заметит её заминку, то напрасно - даже с выворачивающимися наизнанку внутренностями она была настороже.

- Какое проклятие?

Агния беспомощно улыбнулась.

- Проклятие девяти лун.

- Как поэтично, - буркнула София. Её всегда это раздражало - кому пришло в голову назвать страшные, смертельные проклятья именно так?

- Ты только не пугайся, пожалуйста, - Агния настороженно вглядывалась в её лицо, словно пытаясь уловить признаки подступающей истерики, - у брата был с собой обсидиановый нож, он отрезал от тебя большую часть проклятия, ну а с остальным справятся здесь. Ты в Пятой Центральной - лучшие врачи, лучшее оборудование, с тобой всё будет хорошо…

Боль в голове натянулась до предела, зазвенело в ушах, заглушая голос Агнии - а потом что-то будто бы лопнуло со звонким хлопком. Мгновение тишины и ослепляющего света - и всё вернулось в норму. Боль ушла.

- Что со мной делали?

- Ничего особенного, - Агния ослепительно улыбнулась, - ты даже в операционную не попала - брат хорошо постарался, рентген и ээг почти не показали скверны.

Скверна… Слово-то какое! Кажется, Агния предпочитает старую школу чародейства.

- У тебя взяли кровь, - продолжала та, - там тоже очень мало частиц проклятия… Сейчас тебе может быть плохо, это остаточный эффект, но скоро всё должно пройти.