Чемодан воспоминаний

Ч.1. Глава 3

1944 год, Советский Союз, где-то на степях Узбекистана

Но "это время" тянулось бесконечно. Дни сливались в монотонный гул колес, стоны, плач детей и запах. Запах был главным врагом. Он въедался в кожу, в волосы, в единственную смену белья, которую удалось схватить. Запах пота, мочи, рвоты, гниющих объедков и вечного страха.

Самым унизительным было ведро. Одно на весь вагон, опорожнявшееся раз в сутки, если повезет, на долгих остановках в чистом поле. Оно стояло напротив их угла, за ситцевой занавеской, которую кто-то натянул на веревке. Но занавеска почти не скрывала звуков, и ходить "за ширму" было пыткой стыда. Ление и Зарема терпели до последнего, изнывая от боли в животе, пока Севиля не брала их за руку и не вела туда, прикрывая собой и громко разговаривая, чтобы заглушить звук.

- Ничего, девочки, - бормотала она. - Мы все тут люди. Все одинаковые. Все живые.

Ели один раз в день. На больших станциях вагон запирали, но иногда пропускали одного-двух человек за баландой - жидкой бурдой из гнилой картошки и невесть какой крупы. Севиля всегда была в этой очереди первой. Она возвращалась с двумя котелками, и они втроем, прижавшись друг к другу, делили это варево, выскребая до блеска. Хлеб давали раз в три дня - маленький, липкий, серый брикет на человека.

Зарема, хрупкая от природы, стала отдавать Ление свою горбушку.

- Я не хочу, у меня нет аппетита, - говорила она.

Ление отказывалась, тогда Зарема прятала хлеб до вечера и втихаря засовывала ей в карман, уже затвердевший и заплесневевший. Они спорили об этом шепотом, почти плача от голода и жалости друг к другу.

Ночью в вагоне становилось тихо, если не считать плача младенцев и чьего-то бреда. И жутко холодно. Степные ветра пробивались сквозь все щели. Они лежали втроем на нарах, укрывшись всем, что было: двумя тонкими одеялами, Севилиной шалью, своими пальтишками. Ление прижималась спиной к Зареме, чувствуя, как та мелко дрожит. Севиля ложилась с краю, как стена, заслоняя их от сквозняка и чужих взглядов. Иногда она тихонько пела старые колыбельные, и под этот хриплый, усталый голос они на время забывались тяжелым, безрадостным сном.

На второй неделе пути в вагоне появились вши. Сначала единичные укусы, потом зуд стал всеобщим. Люди молча, с каким-то отчаянием, искали их в складках одежды, в волосах у детей. Ление и Зарема, с их длинными темными волосами, стали настоящим рассадником. Они часами вычесывали друг друга тупым гребнем, давя серых, жирных насекомых на ногтях. Севиля остригла их обеих под корень своими большими ножницами, которые взяла "на всякий случай". Ление плакала, глядя на свои волосы, падающие на грязный пол. Зарема, которая уже была невероятно бледной и безразличной ко всему, только молча гладила ее по стриженой голове, как ребенка. От вшей не было спасения. Они стали неотъемлемой частью их попытки выжить, как голод и холод.

На третьей неделе заболела Зарема. Сначала просто слабость и отказ от еды. Потом поднялась температура. Жар сменялся ледяным ознобом. Она бредила, звала анашку, просила пить. Севиля, сжав губы, день и ночь протирала ее тряпкой, смоченной в драгоценной воде. Ление отдавала ей всю свою порцию баланды, выпаивая подругу по каплям. Они думали - простуда, воспаление. Но когда на груди и животе Заремы выступила сыпь, старая женщина из соседних нар, бывшая когда-то фельдшером, мрачно покачала головой: "Тиф, девочки. Брюшной тиф".

С этого момента вагон от них отстранился. Тиф был приговором и ужасом. Люди отворачивались, отползали, шептались. Даже охранники, заглянув в вагон и услышав диагноз, перестали пускать Севилю за кипятком.

- Пусть само пройдет, - бросали они и торопились поскорее закрыть дверь вагона.

А потом в вагоне появились еще заболевшие. И когда заболел самый маленький ребенок - младенец пары месяцев от роду, его мать бросилась на Зарему и Ление с проклятиями и кулаками.

- Вы! Это вы виноваты! Это все из-за вас!

Севиля остановила обезумевшую от горя мать и вернула ее к ребенку. Который не прожил и пары дней. Его мать после этого сидела в углу вагона и смотрела в одну точку, тихо раскачиваясь из стороны в сторону. И отказывалась отдавать маленькое тело, завернутое в несколько одеял.

На одной из станций солдаты силком отобрали уже начавший источать зловоние кулечек и просто выбросили из вагона. Женщина, до этого слабо сопротивлявшаяся, внезапно озверела и с воем бросилась на того солдата, который и совершил страшный поступок.

Ее остановила автоматная очередь.

И мать легла возле сына.

А Севиля потом влажной тряпкой пыталась отмыть брызги крови с себя и девочек.

Все это время Ление не отходила от Заремы ни на шаг. Она держала ее горячую руку, говорила с ней о доме, о крымских яблонях, о том, как они будут жить на новом месте, в большом красивом доме с садом вместе с родителями, которых найдут. Она напоминала и себе, и подруге о клятве родителям. Ведь нельзя не сдержать клятву, данную матери, правда ведь?

Зарема в редкие моменты ясности слабо улыбалась и сжимала ее пальцы. Она так похудела, что стала почти невесомой. Ление боялась, что ее унесет сквозняком.

Смерть пришла тихо, на рассвете, когда вагон катился по бескрайним степям. Ление задремала, сидя на полу, положив голову на край нары рядом с подругой. Она проснулась от странной тишины. Рядом не было слышно хриплого, частого дыхания. Она вскочила, потрогала Зарему за лицо. Кожа была уже холодной и восковой.