Чемодан воспоминаний

Ч.1. Глава 4

1944 год, Советский Союз, Узбекистан

Дилявера демобилизовали в сентябре 1944-го. Формально - по состоянию здоровья, после контузии, полученной под Севастополем. Неформально - потому что он стал "представителем неблагонадежного народа". Командир, капитан с усталым лицом и орденом Красной Звезды на гимнастерке, вызвал его к себе, молча протянул бумаги и отвернулся к окну. Больше говорить было не о чем.

Он вышел из части в гражданском, дешевом костюме, купленном в комиссионке у соседнего городка, с маленьким вещмешком за плечами. Первым делом пошел не на вокзал, а пешком, сорок километров, в родную деревню под Севастополем.

Деревни не было. Дома конечно были. Белые стены под рыжей черепицей. Но в них жили другие люди. У их дома, вернее, у дома, который когда-то был их домом, во дворе сушилось чужое белье. На калитке висел новый, кривой замок. Он стоял на пыльной дороге, смотрел на яблоню во дворе - ее кто-то уже успел спилить, остался только белесый пень - и ничего не чувствовал. Пустота, та самая, что возникла в тот день на плацу, разрослась и заполнила его целиком.

В военкомате города, куда он пришел на регистрацию, чиновник в засаленной гимнастерке, даже не глядя на него, пробурчал:
- Крымские татары выселены. На спецпоселение. Твои документы тут недействительны. Получишь предписание на выезд к месту поселения семьи.
- А где моя семья? - спросил Дилявер. Голос звучал глухо, будто из соседней комнаты.
- Узбекистан. Там разберутся. Следующий!

"Там" - это была целая страна. Узбекистан. Он видел его на школьной карте: большое зеленое пятно где-то далеко на юге. "Разберутся" - это было ничего не значащее слово.

Предписание пришлось ждать месяц. Он жил на вокзале, подрабатывал разгрузкой вагонов - брали неохотно, но за еду и ночлег в подсобке соглашался. Наконец, выдали бумагу: "Направляется в Ташкентскую область для определения на спецпоселение".

Без адреса.

Просто область.

Дорога заняла вечность. Переполненные теплушки, где он, демобилизованный, но все равно "спецпоселенец", ютился у двери. Бесконечные станции, где эшелоны с такими же, как он, стояли по несколько суток. Он видел стариков, умирающих в пути, и их просто выносили на ближайшем разъезде. Видел женщин, рожавших в трясущихся на стыках вагонах. Мир сузился до размеров подвижного состава и теплого, смердящего запаха прелой соломы, что устилала пол вагона.

В Ташкенте его, вместе с двумя десятками таких же “одиночек”, встретили в спецкомендатуре. Узкая конторка, вентилятор, гоняющий пыльный воздух, и усталый майор с потными щеками.
- Фамилия?
- Закиров.
Майор потянул к себе толстую, потрепанную тетрадь, стал листать.
- Закиров … Закиров… Из-под Севастополя? Село Отаркой?
Сердце Дилявера екнуло. Впервые за много месяцев кто-то произнес название дома.
- Да.
- Отец - Бикмурат?
- Да.
Майор провел пальцем по строчке. - Семья: глава - Бикмурат Закиров, направлена в Янгиюльский район. В колхоз "Правда Востока". Все. Следующий.

Это была первая зацепка: Янгиюльский район, колхоз с громким названием. Он не испытывал радости, только холодную, цепкую решимость.

До Янгиюля он добрался на попутной грузовой машине, потом пешком. Районный центр был небольшим, пыльным городком. В местной комендатуре сидел молодой лейтенант, явно недавно прибывший из центра. Он поковырялся в бумагах.
- Колхоз “Правда Востока”… Это километров двадцать отсюда, за рекой. Там ваш спецконтингент. Но вас я прописать туда не могу.
- Почему?
- Потому что там нет вашего имени в предписании на эту партию. Вы приписаны к общей группе одиночек. Вас определят в другое место.
- Моя семья там, - тихо, но очень четко сказал Дилявер. - Я должен найти их.
Лейтенант пожал плечами:

- Не моя проблема. Правила такие: поселяешься там, куда направлен. И точка.

Дилявер вышел. Он просидел на крыльце комендатуры несколько часов, пока лейтенант не закончил работу. Тот вышел, покосился на него.
- Чего сидишь?
- Жду.
- Чего ждешь?
- Пока вы мне не скажете, как до той “Правды Востока” дойти. Без прописки. Просто узнать, живы ли они.

Что-то в его упрямом, замкнутом спокойствии подействовало на молодого офицера. Тот вздохнул.
- Ладно. Иди к старосте ихнего барачного поселка. Зовут Абдураман. Скажи, от меня. Но только узнать! Ночевать там не имеешь права. Понял?

Дорога до колхоза была долгой. Он шел по пыльной, раскаленной степи, мимо хлопковых полей, где сгорбленные фигуры в тряпье тянули тяпки. Среди них он уже издали научился узнавать своих - по платкам на головах у женщин, по особой, горькой сосредоточенности в позах.

Барачный поселок "Правды Востока" представлял собой несколько длинных, кривых саманных бараков с плоскими крышами. Рядом - землянки. В воздухе висела едкая смесь запахов дыма, пыли и человеческих испарений. У колодца с журавлем стояла очередь с ведрами.

Староста Абдураман оказался сухопарым, седым мужчиной с лицом, иссеченным морщинами, как высохшая речная глина. Он выслушал Дилявера, сидя на обрубке дерева у своего барака.
- Закиров? Бикмурат? - Он долго молчал, курил самокрутку из желтой газеты. - Были такие. Прибыли летом. В шестом бараке жили.

Дилявер замер. “Жили”. Прошедшее время.
- А сейчас?
- Сейчас… - Абдураман выдохнул дым. - Их тут нет, сынок. Не прижились. Старик, отец твой, на хлопке надорвался. Кашлял сильно. В лазарет его забрали, в райцентр. А без него семью - мать, сестренок твоих - перевели. Куда ресурсы нужны были, на строительство. Говорили, в Чирчик, на химический комбинат. Или в Ангрен, на шахты. Точно не знаю.