Чепчик онемевшего ребенка

Глава 5

Тем же вечером инспектор вновь наведался в гости к Ференцу.
— Доктор пророчит Дуаж нескорое, но все же выздоровление, - сказал он, усаживаясь в салоне. – Говорит, мы вовремя успели. Еще несколько часов, и спасти ее уже не удалось бы.
Затем, загадочно ухмыляясь, он вынул пакет и наполнил хрустальную вазочку серебристой горкой конфет. Лицо Ференца просветлело.
— Вы совершенно напрасно меня балуете, - сказал он с легкой укоризной.
— Это не баловство, а предоплата, - сказал Хорст серьезно. – Я бы хотел узнать ваши соображения по поводу этой Дуаж. Кто она такая и как оказалась в доме у барона? Он молчит, а то, что рассказал нам дворецкий, ничего не разъясняет в этом вопросе.
— Он встретил ее в воздушном порту, - проговорил Ференц рассеянно, а его взгляд остановился на блестящем боку одной из конфет. – Она сразу же привлекла его внимание. Красивая вдова в черных кружевах – такой он помнил мать.
— А при чем здесь его мать? – Инспектор не сумел скрыть удивления. – Это что-то из новомодного, о комплексе Эдипа?
Ференц чуть улыбнулся и покачал головой.
— Ну что вы... Видите ли, мать барона была замужем три раза и три раза оставалась вдовой. Думаю, после смерти первого отчима мальчик стал что-то подозревать. Начал следить за матерью и застал ее в тот момент, когда она убивала третьего мужа.
Хорст поводил ложечкой в чае.
— Черная вдова? Занятно. А ведь ее мать – бабушка нашего славного барона – тоже была не единожды вдовой.
Глаза Ференца на мгновение расширились.
— Ах, как нехорошо… - пробормотал он. – Так вот откуда, оказывается, его кровожадные наклонности: от бабушки они перешли к матери, а от матери – к нему…
— Вы верите, что преступные наклонности передаются по наследству? – Инспектор внимательно посмотрел на него.
— О да, - сказал Ференц, - хотя и не в генетическом смысле.
— А в каком? В психологическом?
— Именно так.
Хорст покачал головой.
— Вы со мной не согласны?
— Как раз наоборот – как это ни удивительно. Хотя в этой теории есть и свои слабые места.
— Какие же?
— К примеру, - полицейский взял из вазочки одну конфету и положил ее на стол, - я могу понять, как юный барон стал преступником, застав свою мать за убийством. – Он положил рядом с ней вторую конфету. – Дети копируют взрослых буквально, часто сами не понимая, что творят. А особенно охотно они копируют тех, к кому привязаны, так?
— Совершенно верно.
— Ну а если ребенок не видел самого преступления? – Хорст отодвинул первую конфету от второй. – Вы же не думаете, что будущая черная вдова в детстве тоже стала свидетельницей преступлений ее матушки. Или думаете? – Он пытливо посмотрел на антиквара.
Ференц взял из вазочки еще одну конфету.
— Совсем необязательно, - сказал он рассеянно.
— Как же тогда она могла унаследовать эти наклонности, если не генетически и не путем повторения того, что видела сама? – поинтересовался полицейский.
— Между этими двумя крайностями существует множество других возможностей, - сказал Ференц. – Сколько раз мы, сами того не зная, прямо или косвенно выражаем наши взгляды и убеждения. То, как мы говорим с прислугой, каким прозвищем награждаем своего начальника или супругу за их спиной, как высказываемся о правительстве, о бедных, о соотечественниках и иностранцах – все это видят и слышат дети, и все это они впитывают, даже не осознавая, насколько глубоко наша «правда» вошла в них. И потом эти неосознанные склонности – ставить один пол выше второго, презирать бедных или богатых, восхищаться своей страной или чужой, и так далее, – окрашивают их жизнь так же неотвратимо и полно, как цветные стеклышки, приложенные к глазу, заливают мир каждое своим цветом.
— Значит, - сказал инспектор после некоторого раздумья, - вы считаете, что бабушка нашего барона высказывала при своей дочери нечто такое, что заставило ее пойти по ее стопам? Скажем, пренебрежение к мужчинам, мнение о том, что они годятся лишь на то, чтобы выпотрошить и избавиться от них.
Ференц кивнул.
— И, возможно, даже о том, - прибавил он, - как именно нужно избавляться от мужчин, с которых нечего больше взять.
— Что ж, это не невозможно... И, может быть, именно поэтому, - прибавил Хорст слегка небрежно, - я сам так никогда и не женился: слишком большая ответственность с этими детишками.
На время воцарилась тишина, прерываемая лишь монотонным постукиванием снежинок об оконные стекла.
— А все-таки что с этой Дуаж? – спросил, наконец, Хорст. – Вы же не думаете, что она тоже его родственница?
Ференц покачал головой.
— Я думаю, они даже не знакомы. Боюсь, что она стала случайной жертвой одержимого барона. – Он придвинул к себе чашку. – Вы помните дело о кончине старой баронессы Вайсберг? Было высказано предположение, что перед смертью ее пытали.
Хорст нахмурился.
— Неужели барон…?
— Именно так.
Инспектор сжал кулаки.
— Вот негодяй… Жаль, что привлечь его к ответственности за это убийство уже вряд ли удастся.
— Если вас это утешает, - проговорил Ференц, чуть помедлив, - я думаю, он вообще не хотел убивать свою мать.
— Значит, убийство по неосторожности? – поинтересовался Хорст саркастически.
— Что-то в этом роде. Думаю, он просто хотел заставить ее во всем признаться или раскаяться. Но перестарался, и она умерла прежде, чем он добился своего.
— Каков подлец. - Глаза инспектора метали молнии, и Ференц был почти рад, что барона не было сейчас с ними рядом.
— Что касается мадам Дуаж... - продолжал он, чтобы отвлечь своего гостя. - Незавершенность ситуации с матерью не давала барону покоя много лет. И вот однажды он встретил женщину, которая воскресила мучительные воспоминания…
Полицейский кивнул и отпил чаю, словно пытаясь потушить кипевшую в нем злость.
— Кстати, блондинка с Фридрихштрассе – это медсестра, - сказал он уже почти спокойно. – Нам дворецкий рассказал.
— Барон, видимо, не хотел повторить своей ошибки... – Губы Ференца на миг дрогнули в некоем подобии невеселой улыбки.
Инспектор хмыкнул.
— Это точно. Он наплел ей что-то про душевнобольную кузину и попросил о ней позаботиться. Но честная девушка, конечно, не могла спокойно смотреть, как женщину держат в погребе в цепях.
Ференц покачал головой.
— Думаю, она быстро поняла, кто из них настоящий сумасшедший.
— Так и есть. Видимо, она попыталась спасти несчастную, выкрав у барона ключ. Но барон заметил пропажу и понял, что она обо всем догадалась.
Ференц чуть вздрогнул.
— Дворецкий видел, как барон выносил ее на руках из дома, - продолжал Хорст, - но подумал, что девушке просто стало дурно. Барон, конечно, не захотел убивать ее у себя дома, а отвез на пустырь возле Фридрихштрассе. Только одно мне непонятно: почему он не забрал у убитой свой ключ и билет мадам Дуаж? Но это, видимо, будет одной из тех необъяснимых мелочей, которые остаются даже в раскрытых делах.
Он побарабанил пальцами по столу и взглянул на Ференца. Антиквар чуть приподнял брови.
— Вы так на меня смотрите, словно ждете от меня ответов на все ваши вопросы, - заметил он.
— Жду, - сказал инспектор просто.
Ференц развел руками.
— Увы, я не оракул - я могу вам рассказать только то, что вижу. К сожалению, я не выбираю, что покажут мне вещи, а потому ответы на конкретные вопросы мне недоступны. Но вот как раз по поводу того, почему он не забрал ключ и билет…
— Я так и знал, что вы знаете. – Лицо полицейского расплылось в довольной ухмылке. – Давайте, выкладывайте, что там у вас.
— Я думаю, он услышал, как госпожа Эрлиц зовет своего сына, и это его спугнуло, - сказал Ференц. – Вряд ли он ожидал, что зимой, да еще в такой ранний час, на пустыре кто-нибудь будет. Ему пришлось срочно скрыться, но и после того, как нежелательные свидетели ушли, он не рискнул возвращаться на место преступления. Да и зачем? Опознать такой ключ почти так же сложно, как чистый лист бумаги, а о билете он мог и не знать. Скорее всего, девушка нашла его у несчастной женщины и забрала с собой, чтобы иметь возможность доказать свою историю в полиции.
— Очень может быть. Погодите. – Глаза Хорста сузились. – Значит, этот негодяй видел ребенка?
— Вряд ли. Тем более, - прибавил Ференц с легкой улыбкой, - имя Паульхен из уст женщины ничего не говорит о возрасте его владельца.
Инспектор ухмыльнулся и постучал пальцем по столу.
— Повезло мальчишке... Значит, барон так и не узнал, что его обвинителем стал ребенок.
— И не столько ребенок, сколько его чепчик, - прибавил Ференц.
— Да уж… Если бы не этот чепчик, мы бы никогда не стали искать убийцу в таком славном семействе.
Ференц задумчиво кивнул.
— Как странно распорядилась судьба, – проговорил он рассеянно. – Один маленький мальчик, чье детство закончилось, когда он стал свидетелем убийства, сам стал таким же убийцей – убийцей людей и убийцей детства для другого маленького мальчика.
Хорст посмотрел на него, и на его лицо отразилась озабоченность.
— Значит, теперь остается вопрос, как это повлияет на маленького Эрлица, - сказал он. – Не наложит ли это несмываемую печать на всю его дальнейшую жизнь? Не станет ли и он сам убийцей?
Ференц внимательно посмотрел на его встревоженное лицо, и его глаза смягчились.
— О, я думаю, о нем не стоит беспокоиться, - сказал он с легкой улыбкой.
— Вы уверены?
— Совершенно уверен. Видите ли, у него есть то, чего не было у барона: прекрасный дом и прекрасная мать.
— А ведь она действительно вдова, - заметил полицейский. - Я проверял.
— А ее муж?..
— Был отставной фельдфебель. Он спился и умер, не оставив жене и ребенку ничего, кроме долгов.
Ференц чуть улыбнулся.
— Я было подумал, вы ее тоже в чем-то подозреваете...
— А стоило бы?
— Разве только в одном. Вы обратили внимание на то, какой хорошенький ребенок получился у прачки и солдата-пьяницы?
Инспектор пожал плечами.
— Все дети хорошенькие, даже у прачек.
— Но не все дети прачек носят чепчики из настоящего шелка и играют старинными куклами.
Хорст внимательно посмотрел на задумчивое лицо антиквара.
— Значит, покойный Эрлиц ребенку не отец - вы это хотите сказать?
— Почти наверняка нет. И настоящий отец Паульхена, очевидно, принимает некоторое участие в его жизни. А дальше, возможно, это участие даже увеличится, если госпожа Эрлиц останется такой же милой особой и будет так же ревностно и деликатно оберегать его тайну.
— Честно говоря, ничего особенно милого я в ней не заметил, - сказал инспектор. - Но, может быть, это оттого, что люди вообще редко бывают милыми с полицией.
— Может быть... А я сегодня после ареста барона поехал сразу к Эрлицам, чтобы вернуть чепчик и рассказать новости. И вы знаете, какое чудо? Заботой и усилиями его матери маленький Пауль сегодня вновь заговорил.
— Вот как? И что же он сказал?
— Попросил у матери конфету.
Хорст ухмыльнулся и погрозил ему пальцем.
— Здесь чувствуется ваш почерк, Абель. Везде, где вы бываете, на сцене появляется и ваша шоколадная панацея.
— Кстати, не желаете проверить на себе? – Ференц улыбнулся и пододвинул вазочку к инспектору. – Угощайтесь.