Через призму трезвого рассудка

4. Стук в ночи

4. Стук в ночи

Статья, изданная в «Гамбург Нахрихт» разлеталась огромным тиражом; причины для того были, и как кажется многим журналистам, весьма понятные. Сама по себе личность Виктории Леманн была для прессы, лакомым куском, который можно было осветлять в немецкой печати, как образ «Великой мученицы», а в зарубежных и либеральных издательствах, эту персону называли преступницей и откровенно говорили, что тут без рук нацистской партии не обошлось..

Мартина Бормана это не сильно тревожило. Ему нужно было отбить материал, и он старался делать это для его помощницы Вероники как можно проще. Говорил много, но медленно и прерывности. Перепроверял по несколько раз один и тот же абзац, чтобы ни один человек не имел к нему вопросов, касаемо его политических взглядов и мировоззрения.

И это и вправду получилась крепкая, выдержанная статья. Тезисы и темы были поставлены правильно, риторические вопросы и ответы были отброшены. Мартин понимал, для кого он пишет эту статью. И что, если сейчас, в условиях нынешней Германии, когда за каждым перекрестком тебя может ожидать парень в рубашке, говорить лишние слова, просто рискованно.

Для Вероники Шнаудер было бальзамом на душу сегодняшняя плодотворная работа с Мартином. Он говорил с грацией, присущей только ему. Его мимика, жесты, всё говорило и кричало о том, что он должен быть оратором. И на какое-то мгновение, ей стало не смешно из-за той шутки. Конечно он не воспримет её всерьёз, но, а если…

Читая уже финальную собственную редактуру, Мартин начал размышлять о скорейшем размещение текста в печать. Но перед этим нужно было сдать его главному редактору, господину Царнке.

- Ну-с, что у Вас, господин Борман, - с легкой усмешкой выговорил, выдыхая дым папиросы Фридрих Царнке, - если я не ошибаюсь, у Вас материал по делу Виктории Леманн. Показывайте.

Мартин лишь протянул отбитый текст, и начал ожидать ответа господина главного редактора. А тому нравилась эта статья, он видел какую злобу, любовь, сочувствие, и всё это вместе взятое он поместил в этот кусок бумаги.

- И много Вам пришлось напрягать нашу Веронику?

- Я её отнюдь не напрягал, у меня даже возникло чувство, дорогой Царнке, что ей понравилось работать.

- Возможно и так, но сейчас я смотрю на текст и понимаю, что это очень хорошо раскрытый материал, а главное.. в нём нет крамолы, того что мы оба не переносим. Но я бы, заменил некоторые междометия. Тут, например, - и указав на место в рукописи, добавил: - Я бы добавил больше лести и уважения к героине твоей статьи. Да и ты сам не забывай, она может быть участницей коричневых, а находить сюрпризы с ножом в голове, я пока что, не стремлюсь.

- Я конечно, понимаю твоё желание угодить одним. Но ты не забывай, что я совсем аполитичная личность, и мне не хочется ратовать за один из лагерей, особенно в наше время.

- Слушайте, дорогой мой Борман. Вы работаете в отделе политики, и то, что Вы считаете себя аполитичным, лишь сильнее меня раззадоривает. Быть вне какого-либо лагеря в наше время, можно приравнивать ко смерти и самоубийству.

- Царнке, я понимаю. Не нужно снова начинать одну и ту же телегу про эту всю, политику. Меня аж воротит от неё. Лучше ответь, что по работе, и давай я отдам её на оттиск. Или что, такую сенсацию мы оставим без осветления?

На эти слова Мартина, Царнке лишь закатив глаза и покачав своей массивной, мясистой головой, поставил подпись и позвонил к секретарю, с просьбой забрать рукопись, и чтобы её отработали в отделе типографии. Услышав слова одобрения и подтверждения взятия его статьи в оборот, Мартин Борман покинул комнату Царнке и снова направился к Веронике. У него было много времени, ибо материал был отбит, а нового ничего не планировалось.

В целом, было интересно смотреть на то, как ведет отношения с другими людьми его секретарша. Она была хороша собой, и собирала одобрительные, временами очень откровенные взгляды. Но какое ему было дело? Он не был её ухажером, да и вроде бы у неё уже был брак. Смысл ему чего-то допытываться и пытаться добиться, если она уже чужая. Не понимал он и отношения к нему со стороны его коллег. Да, ему часто получалось получать стоящий материал, и чаще получать премию из-за того, что его журнал продался лучше, или потому что его статьи читаются чаще и считают более профессиональными.

Мартин Борман всегда принимал критику в свой адрес, и ему было не ново и то, что коллеги недолюбливают его, но он этого искренне не понимал. Даже начиная работу в Берлине – где были самые либеральные работники из тех, с которыми он работал – он чувствовал, что его за спиной оплевывают…

Но находиться больше в конторе, ему было просто невмоготу. И забрав пальто, и попрощавшись с Царнке, он направился сделать тоже самое с Вероникой. Она проверяла почту, которую временами забивали читатели. Там были как хвальбы, и слова благодарности за проделанным им труд, так и ненависть, угрозы и прочая чушь, появляющаяся в головах людей под влиянием чужой, такой же слепой, и абсолютно бессмысленной ярости. Взяв пару писем и прочитав их, он ухмыльнулся и сказал Веронике:

- Вот знаете, дорогая моя. Вы себя подвергаете огромной опасности, работая со мной, - и указав на письмо добавил: - Вам нужно быть осторожнее, и просите своего молодого человека, чтобы забирал Вас с работы.

Вероника толком и не смогла понять, про что говорит Мартин, но его лицо, порванное местами небольшими шрамами – видимо полученными ранениями во время войны – лилось легкой, участвующей улыбкой. Он уважает свою секретаршу за её храбрость, а самое главное – такое преданное сотрудничество.