Через призму трезвого рассудка

12. Игра

Немногие могут скрываться под личностью другого человека, особенно, когда ты понимаешь, что новая жизнь может поглотить тебя настолько, что старое «я», начинает искажаться. Многие люди, живя поддельной жизнью, просто на просто начинают сдаваться от давления и угрызений совести, которые испытывают из-за на фоне изменений в их самосознании. А точно-ли я являюсь тем, кем мне было суждено быть? Такие же мысли начали грызть Мартина, который уже думал, что его прошлое, которое столько лет не ворошили, до его встречи с Викторией, которая назвала его имя, начало отходить в небытие. А тут, появляется Гога, который стряхивает пыль с его костей, которые уже засиделись в редакторских креслах. Кроме вопросов прошлого, его начали мучать вопросы будущего, которое ему казалось не радужным. Да, Гога был прав, что с ним сделают нацисты, когда он окажется им ненужным? Они его выставят, как шавку, за дверь, а могут сделать и чего похуже. В этих раздумьях Мартин и провел эту ночь, безустанно наливая себе стакан за стаканом, зная, что в семь утра к нему придет его слуга и разбудит, да и солдатская выдержка, а также сильное тело, позволяли ему пить, а по утру не чувствовать проблем, которые покоряют многих после ночи пьянства.

***

Тем не менее, дела газеты, как и в общем отдела пропаганды шли гладко. Люди выходили с пикетами в поддержку гитлеровцев. Наблюдая со стороны за этими действиями, Мартин говорил Виктории:

– Смотрите, чего мы добились. Люди выходят, и требуют перемен, что мы и сможем им предоставить.

Однако Виктории было безразлично то, что происходило за окном. Она подтачивала ноготки на своих маленьких ручках. Видя это, Мартину напомнился вчерашний эпизод, когда она ушла, не получив достаточного для момента внимания, и поняв, в чем дело, решил подойти к ней за спину, понимая, что только так она смягчится и позволит ему разговорить её.

– Всё ещё злишься после вчерашнего? Я был невеждой, и позволил себе небрежность по отношению к тебе, Вики, - осторожно начал Мартин, для того, чтобы разведать почву, и не спугнуть эту хрупкую, и небрежную девушку, - но вот, видишь, ты победила меня.

Виктории было приятно это слышать, она знала, что он начнет снова изгаляться перед ней, будет стараться разговорить её.

– И как вы к этому пришли, господин редактор? – монотонно и без эмоционально отвечала Виктория, - вы ведь так заняты своей, очень важной работой для партии, что и не заметили моего ухода, а сейчас вы прям очень внимательны.

Мартина укололо то, что Виктория так холодно отреагировала на его попытку прийти к согласию. Он начал объясняться и искал, за что можно зацепиться в этой ситуации. Плохо зная женщин, он не понимал, чего она, собственно, от него желает.

– Ты слишком глуп, Мартин, чтобы понять чувства женщины, которая тут, сидит перед тобой, - сказала она.

Он не понял, в чём заключалась его «глупость». Возможно, он и вправду никогда не испытывал настоящей любви. Всю жизнь он видел в женщинах лишь товарищей. Но сейчас, в этом кабинете, в нём заговорили инстинкты. Машинально, без воли, словно само тело того просило, он обнял её со спины.

Виктория вздрогнула. Что-то стукнуло в её сердце, и она нехотя отдалась его рукам, хотя пыталась сделать вид, будто ей этого не нужно. Её тянуло к его телу, к этой человеческой силе, которую современный немецкий мужчина уже давно потерял. Она знала о его прошлом, но не хотела знать об этом. Ей хотелось, чтобы он увидел её рассвет и понял её чувства.

Мартин не ожидал такого эффекта. Он сделал это скорее как жест примирения, но понял, что всё стало сложнее.

— Прости меня, — вырвалось у него, когда она отстранилась. — Я не думал, что сделаю это.

Виктория смотрела на него так, будто готова броситься со словами «Будь только моим!». Но её остановил ужас: она — представительница «высшей расы», влюбляется в русского, который лишь притворяется немцем. Она, верная идеям своего лидера. Но сердце и тело кричали о другом: она хотела быть с ним, именно с ним.

Мартин видел лишь разгоревшийся румянец и суженные зрачки, как у кошки перед прыжком. Он даже не подозревал, какая борьба разворачивается в ней — борьба сердца и разума.

Минуты тянулись, оба стояли в молчании, будто кто-то умер. Наконец Мартин решил разбить тишину. Он взял в руки донесение, которое получил накануне, и начал читать вслух:

— «Господина Мартина Бормана прошу прибыть ко мне в ближайшие дни для обсуждения дальнейшего развития нашей газеты. Просил бы заранее уведомить о визите, чтобы я освободил время. С уважением, Эрнст Рём».

В душе Мартин не любил Рёма, считая его грубым и недалёким человеком. Но разве скажешь такое при Вике? Отложив письмо, он снял трубку, чтобы договориться о встрече. Простившись с Викторией, Мартин направился к начальнику штаба СА.

***

Спустя некоторое время Мартин прибыл в штаб СА, где заседал Рём. Ожидая в коридоре, он читал собственную газету — тот самый номер, который сам редактировал. Ему казались абсурдными идеи, которые он вбивал в массы; порой ему было неловко от собственной напыщенности. «Немецкий народ достоин большего… Мы вернём Данциг, восстановим флот…» — это были чужие слова, но ныне звучавшие повсюду. Он ещё не успел дочитать, как из кабинета вышел Лаутензак. Оскар был одним из тех людей, кто ему симпатизировал; в чём-то они были похожи, и Мартину было приятно видеть человека, который видел происходящее иначе, не скрепляя всё партийными лозунгами.