Через реку вброд

2

Конечно, он не пошел, вместо этого вытащил из кладовки томящихся там сто лет «Тружеников», расставил по стенам портреты и сел напротив. В серии было всего десять картин, почти все так или иначе перекочевали в коллекции провинциальных музеев и частных коллекций, у него осталось всего три работы, но и этого хватило. Он пытался уверить себя, что в картинах есть бОльший смысл, чем он привык видеть, что, будучи пьяным, он сумел вложить в них больше, чем хотел. Что это — да, скорее пародия и именно поэтому коллегам-художникам картины понравились, а Родион сейчас назвал их «стебом». А критики... ну что могли написать критики? Реализм? Несомненно, токарь выглядел как отмытый, в завязке алкоголик. Известная балерина так высоко задрала подбородок, что двух мнений о ее характере сложиться не могло. Правда, биографы умудрялись превращать ее надменность и желчность в гордость и разборчивость, но пусть это будет на их совести. К вечеру он убедил себя, что картины и правда, вполне ничего, если рассматривать их не как заказные полотна, а как карикатуру на весь сонм портретов социалистического реализма.

Но утром воскресенья он поменял свое мнение и опять засунул картины в чулан.

Следующие несколько недель он старался не вспоминать ни фотосессию, ни своих «Тружеников». Пытался войти в обычную колею, с плохим настроением по утрам, когда надо идти на работу, и с хорошим, когда не надо, с прогулками под начавшими осыпаться листьями, с упорной работой, с привычным недовольством собой и вечными внутренними диалогами. Но это оказалось чуть сложнее, чем он думал. Во-первых, Родион, не желавший, чтобы его игнорировали, все время останавливался поболтать у его стойки. Другие охранники подшучивали и, кажется, немного завидовали, видимо опасаясь, что он внезапно сделает головокружительную карьеру.

Однажды Родион принес журнал, многозначительно приподнял брови и кивнул — из журнала торчал уголок конверта. Он кивнул тоже, как заправский шпион, убрал журнал в сумку, порадовавшись, что сегодня его напарник — учтивый до безразличия Игорь, а не любопытный без меры Виталий.

Сумма была именно той, которую обещал Родион, но вот так, в виде шуршащих, новеньких банкнот она выглядела более внушительной, чем запись на салфетке.

На следующий же день он купил все, что собирался: и коньяк, и новый этюдник, и кисти, и множество мелких, но таких нужных в работе вещиц, и краски, именно те, которые давно хотел опробовать.

Он принес свои сокровища домой, вытряс на стол, рядом поставил этюдник.

На кухне нарезал лимон, обтер бутылку чистой влажной тряпкой, налил коньяк в бокал и сел, с блаженством вытянув ноги.

Все-таки оно того стоило. И пусть все идет, как идет. Сейчас, на своей маленькой кухне, в своей одинокой квартире, он был полностью и абсолютно доволен, а мысли о том, что через час это чувство уйдет, оставив его наедине с привычной тоской... ну что ж, пусть так.

Он осушил бокал и пошел разбирать покупки, напевая под нос старую, как он думал, навсегда забытую песню.

Эта песня всегда была связана с одной девушкой, вполовину не такой красивой, как Наталья, но в сотню раз более притягательной для него. Он помнил до мельчайшей ненужной подробности один вечер: она стояла на балконе, он смотрел на нее из комнаты. Юбка из какой-то легкой, так и норовившей взлететь, ткани, то обтягивала ее ноги, то подлетала вверх от порывов ветра. Она смотрела куда-то в сторону, высовываясь все дальше и дальше. Потом оглянулась, спела пару строчек песни и протянула к нему руки. Он навсегда запомнил то сладкое чувство предвкушения... И потом был поцелуй, и не один и валяние в кровати до утра. И обещание встречать самую короткую в году ночь обязательно в Ленинграде именно так — каждый раз вот так. Но ничего не получилось, и расстались они без надлома и страданий, как бывает, когда впереди чудится только прекрасное, главное, настоящее, а то, что здесь и сейчас — все неважно... Ему казалось, он все успеет, все: стать самым лучшим художником, прославиться, найти свою любовь, да что там — любовь! Слетать в космос — успеет! И вот он сидит на кровати, старый, никому не нужный и даже ему самому себя не жалко, потому что — что тут жалеть? Не было в его жизни таких преград, на которые можно было бы свалить свои неудачи, не было драм и трагедий. Все относительно ровно, все как у всех. И никаких шансов «сломать систему».

Следующие недели он наполнил до краев живописью. Ему давно так хорошо не писалось. Он ездил в Пушкин, долго бродил по старому парку, выбирая место, доставал этюдник, и каждый раз ему все чудилось, что где-то играет та самая старая песня. Это было его и только его бабье лето: не второй шанс, а скорее еще одна возможность почувствовать, как это бывает, когда ты полон надежды. Он не обманывал себя и не ждал, что вдруг он напишет шедевр, знал — не напишет, но впервые за много-много лет это знание не так сильно отравляло жизнь.

Родион не отступал, все время останавливался у стойки и заводил разговоры обо всем на свете. Ужасался старому мобильнику, с неподдельным энтузиазмом требовал рассказов про «Совок», махая руками, которые, кажется, гнулись во все стороны, сам рассказывал о том, что сейчас в моде ретро, что молодежь видит в советском прошлом много интересного и привлекательного. «Это потому, что они тогда не жили», — прокомментировал он. Родион рассмеялся. Между делом Родион все-таки вытащил из него обещание сходить хоть на один «междусобойчик» и, если что, грозился стать его агентом.

— Ты оптимист, Родион Петрович! Ну на кой мне — агент? — спрашивал он. — Сейчас такого добра, что я пишу навалом.

— Как это на кой? Что значит — навалом? Сейчас у любого творческого человека должен быть такой как я, тот, который знает, как все устроить, чтобы не страдало основное дело. Ты себе представить не можешь, сколько вокруг любого творческого процесса накручено, вот например... — в такие минуты, обычно, звонил телефон, и Родион убегал наверх, скача через две ступеньки.