Через реку вброд

5

В течение дня звонили еще несколько раз, все сплошь незнакомые номера, он не брал трубку, не отвлекался от работы, рисовал карандашом, радуясь, что наброски можно делать допоздна, не беря в расчет освещение. Он лег спать с легкой тревогой, сколько раз бывало так: он загорался идеей, она казалась отличной, просто гениальной, но проходила ночь, а наутро та же самая идея вызывала глухое отвращение, и он забывал о ней, забывал о живописи вообще до следующего озарения.

Он давно уже с иронией относился к пафосным фразам о том, что истинное призвание заставляет человека заниматься любимым делом без остановки, бытовало мнение, что без этого самого дела человек искусства мог загнуться через пару недель. Но это было не так! Он так считал: когда любимое дело становилось работой, то от него, такого любимого, начинало подташнивать. Когда какая-то идея владела тобой слишком сильно, а воплощение оставляло желать лучшего, то мутить начинало от самого себя. Он знал одного успешного композитора, который несколько лет не подходил к пианино и потом говорил, что за это время ни о чем не жалел. Но была тут маленькая хитрость: всегда должна была оставаться возможность в любой момент вернуться к тому, что стало твоим призванием, потому что — вот такого густого, настоящего, яркого, наполняющего счастья, какое давало осознание того, что работа получилась, не было. Это был сильный наркотик и раз попробовав, по своей воле отказаться навсегда редко у кого получалось. У него уж точно — не вышло. Может именно поэтому, не имея надежды сделать что-то великое, он снова и снова брал в руки карандаш и кисть.

Утром идея написать новых «Тружеников» показалась еще более привлекательной. Он с радостью узнавал тот характерный зуд, когда к работе хочется приступить немедленно. Он торопливо поел, оделся и, положив в рюкзак блокнот и карандаши, вышел на улицу. Он сам не знал куда идти, с кем разговаривать, не на завод же ехать? Да и где они, эти заводы? Но надо было с чего-то начинать. Он пошел через двор. Воспитательницы садика, выгуливающие на площадке своих подопечных, зашушукались, увидев его, поздоровались. Шапочно они были знакомы — он давным-давно жил в этом дворе, они — давным-давно работали в этом садике и привыкли друг к другу, как к старым скамейкам и кустам боярышника, растущего вокруг площадки.

— Добрый день, — поздоровался он, замялся, думая о том, что эти немолодые, грузные женщины тоже Труженики, незаметные и не очень-то уважаемые, увы... Этой секундной заминки хватило, чтобы одна из воспитательниц, та, что помоложе, сказала с показной дерзостью:

— А мы вас видели! Ну и фотки! Вот не подумали, что у нас такая знаменитость живет! — и рассмеялась, отчаянно краснея.

— Да что вы, — он усмехнулся, — это случайность, там все приукрасили.

— А вы правда с самой Натальей Водолеевой снимались? Это не фотошоп? Вот честно? Это же вы? Вы?

— Честно, я...

— Ой, а какая она? Расскажите, — женщины подошли к нему поближе.

— Обыкновенная, хорошо воспитанная, приятная, красивая, но это и так видно... Помогает вот деткам из нескольких детских домов. Она хорошая...

— А вы правда художник? — спросила другая воспитательница, попутно вытирая нос маленькому серьезному мальчику, норовившему врезать всем по коленкам красной, большой лопаткой. — Иди, Даня, иди...

— Правда. Хотите, я сделаю наброски ваших портретов?

— Ой, да, сделайте!

— Нет, не надо...

— А сколько будет стоить? — перебивая друг друга, засуетились женщины.

В результате он договорился с двумя: молоденькой и бойкой девицей и, наоборот, пожилой и степенной, заслуженной воспитательницей. Женщины увели детей гуськом в садик, приближалось время обеда, а он пошел дальше. Он гулял без цели, когда проголодался, зашел в кафе, купил булочку с маком и кофе, жевал и глазел по сторонам. Он не видел жизнь, не видел, вот уже лет десять умудрялся ходить по этим улицам, называть себя художником и ничего вокруг не видеть! Он был так поражен, но не расстроен: теперь-то он насмотрится всласть, будет самым любопытным пешеходом, станет туристом в своем городе.

И он гулял весь день, заходя в маленькие кафе и большие столовые, в торговые центры, пахнущие дорогим парфюмом, и книжные магазины, в которых витал запах свежей типографской краски... Он всматривался в лица, отмечая, сколько вокруг красивых молодых людей, одетых просто, но с тем самым шиком, который был раньше присущ только европейцам. Попадались и те, про кого проще всего было сказать «вырожденец». Богатство соседствовало с нищетой почти на каждом шагу, красота превращалась в вульгарность, а откровенная пошлость вдруг оборачивалась чуть ли не невинностью... Он делал зарисовки, еще толком и не зная, что ему пригодится, и чуть не опоздал на назначенную Родионом встречу, а когда появился около метро, Родион удивленно несколько секунд его рассматривал.

— Ты, часом, не влюбился?

— Бес в ребро? Нет, что ты! Разве что только... нет, это слишком пафосно, на самом деле, просто гулял и рисовал.

— А... ну да, — с сомнением проговорил Родион, — ладно, пошли, посидим у Палыча. Палыч — это мой друг, у него тут кафе неподалеку, прямо на канале. Там так кормят, обалдеть! — несмотря на свою прямо-таки болезненную худобу, Родион все время что-то жевал и обожал проводить встречи в разных кафе и ресторанах.

Кафе с рыбьим названием пользовалось популярностью: в зале было некуда яблоку упасть, но Родион прошествовал к стойке, о чем-то быстро переговорил с барменом, и их провели в другой зал, где было намного тише.

— Ну, рассказывай! — потребовал Родион, усевшись за столик, — нам сейчас кофе принесут, а потом все остальное.

— Да, собственно, что рассказывать? Позвонила какая-то девушка, сказала, что...