Через тернии к звездам

Глава 5

Минула неделя с момента приезда в Аварикум. Дни сменяли друг друга и были похожи как близнецы. Уна выполняла разную мелкую работу по дому, помогала на кухне. Ежедневно она выслушивала рассказы Эмер о зверствах римлян, угнетении битуригов, заканчивавшиеся проклятиями в адрес завоевателей. Конечно, они не шли ни в какое сравнение с историями господина.

По имени Марка Флавия она не называла даже мысленно. В один из дней девочка вновь поинтересовалась, когда он вернется и не спрашивал ли о ней, за что получила удар мокрой тряпкой вдоль спины. Было не столько больно, сколько обидно. Но еще больнее ударили ее слова Эмер:

– Какой он тебе Марк? С ума сошла! Он теперь твой хозяин, так и называй его, эдуйское отродье!

Последнюю фразу, в которую Эмер вложила столько злости и презрения, Уна не поняла. Мама говорила, что своим происхождением надо гордиться, из какого бы племени ты не происходила. Если ты стыдишься своего рода, себя, значит, не уважаешь предков, а это недопустимо. Но мама никогда не поднимала на нее руки, как и отец. Даже Тит Юний только хмурил брови, если она делала что-то не так. Этого было достаточно, чтобы девочка не повторила ошибки.

***

Приготовления подходили к концу. Легионеры получили новое обмундирование. Запасы зерна, мяса, сала были погружены на телеги. Обозы внушительных размеров должны были обеспечить пропитанием людей и животных. Зимние дороги коварны, погода непредсказуема, и Марк был вынужден пожертвовать скоростью и маневренностью войска с тем, чтобы сохранить как можно больше жизней солдат. Кроме того, он запрещал мародерствовать в деревнях: Галлия стала частью Римской республики[1], значит обострение отношений с местными племенами считал недопустимым.

На днях он договорился с одной семьей о том, чтобы они взяли Уну на воспитание. Если быть честным, он успел привязаться к девочке и сама мысль о необходимости оставить ее была ему неприятна, но на войне детям не место. Значит, он оставит ее здесь.

Домой Марк возвращался раньше обычного: перед отъездом следовало поговорить с девочкой. По словам Эмер, Уне нравилось здесь и она не представляла себе другой жизни. Конечно, он мог оставить девочку со служанкой, но та была одинока, больна, беззащитна и не смогла бы должным образом позаботиться о ребенке.

Судьба самого легата также была неопределенной. Поддержка Цезаря могла ему дорого обойтись, но в сложившейся ситуации не было возможности остаться в стороне: кто не с нами, тот против нас. Вести из Италии приходили одна тревожнее другой. Ни консул, ни проконсул не шли на уступки. Помпей, заручившись поддержкой сената, более не нуждался в военном гении Гая Юлия, видя в нем единственное препятствие к укреплению власти, и был намерен уничтожить его. А Цезарь, по слухам, уже перешел Рубикон[2]. Сам Марк должен был вместе с войском отправиться в Рим, и, если Галлию его легион покинет в любом случае, то войдет ли он в столицу, Марк Флавий еще не решил. Путь, на который он ступил, был подобен лезвию ножа: ни свернуть, ни оступиться было нельзя, а любое неосторожное действие могло погубить его и негативно отразиться на его семье.

Войдя, Марк как можно плотнее закрыл дверь, чтобы не выстудить еще сильнее и без того прохладное помещение. Ему сейчас как никогда захотелось очутиться в Этрурии. Климат там несравненно более мягкий, а на берегу Нижнего моря[3] располагалась вилла, принадлежавшая его матери. Он был там лишь единожды, но картины из детства вдруг ярко вспыхнули в его памяти.

– Господин!

Голос Уны и звук упавшей корзины с бельем одновременно привлекли его внимание. Первым порывом девочки было броситься к нему и крепко обнять, ведь она так соскучилась за эти дни. Порой ей казалось, что легат – единственный близкий ей человек, но в голове всплыли слова Эмер, и девочка замерла, не зная, как себя вести.

– Радость моя, ты не ушиблась?

Странное обращение неожиданно сорвалось с губ мужчины прежде, чем он осознал, что сказал. Столько участия и искренней заботы было в его голосе, что девочка тут же сорвалась с места и бросилась к нему. Он легко поднял ее на руки, а она крепко обняла его за шею.

– Господин, прошу, никогда не оставляй меня! – напряжение последних дней дало о себе знать, и девочка всеми силами держалась, чтобы не заплакать. – Где бы ты ни был, что бы ты не делал, возьми меня с собой. Я никогда не стану жаловаться или докучать тебе просьбами, не буду тебе обузой, только разреши быть всегда рядом.

Марк опешил.

– Что-то случилось? Кто-то посмел обидеть тебя? – продолжая держать ее на руках, он чуть отстранил девочку и пытливо вглядывался в ее лицо.

– Нет, – она отрицательно замотала головой. – Я здорова, у меня есть крыша над головой и еда. Только я очень сильно скучала по тебе, а ты все не приходил.

– Прости, – произнес Марк, осторожно ставя ребенка на пол и присев на корточки так, что их лица находились друг напротив друга. – Я действительно виноват перед тобой. Я был очень занят в последнее время, но ежедневно справлялся о тебе у Эмер.

– Она ненавидит тебя, – вырвалось у Уны прежде, чем она успела подумать.

– Знаю, – ответил Марк. – Она ненавидит всех римлян, но меня чуть меньше, чем остальных.

– Тогда почему она живет в твоем доме?

– Потому, что ей больше некуда пойти. Несколько лет назад она потеряла всю свою семью при осаде города. Может быть, чувство вины, а может жалость говорили во мне, когда я взял ее сюда.

После эмоциональной речи Уны Сцевола как-то должен был объяснить, что оставит ее здесь и вряд ли они когда-либо увидятся вновь. Впервые ему было трудно подобрать слова.

– Эмер сказала, что тебе нравится здесь. – Уна кивнула. – Через несколько дней мы выступаем. Возможно, снова будет война. Не здесь, – поспешил успокоить ее мужчина, видя, как расширились глава девочки, – в Риме. Перед этим нам предстоит трудный переход, который, возможно, не все переживут. Я не всегда смогу защитить тебя, а здесь есть люди, которые позаботятся о тебе.