Через тернии к звездам

Глава 12

Марк Флавий проснулся непозволительно поздно. Виной тому был не только вечер, проведенный в доме Антония, но и бессонная ночь. Мужчина тщательно обдумывал свою речь в сенате. Облачившись в тогу[1], он отправился в курию[2].

Вопреки его опасениям, первое заседание, на котором после нескольких лет отсутствия появился Сцевола, прошло более чем спокойно. Сенаторы поздравили его с победами в Галлии и выразили соболезнования по поводу смерти отца и братьев. Речь легата о положении в республике была встречена довольно благосклонно: в его словах отсутствовал открытый призыв поддержать Цезаря, тогда как большинство сенаторов предпочитали сохранять нейтралитет.

Вскоре он получил известия о том, что его легион успешно преодолел Альпы и расположился в Этрурии. Верный своему слову, Флавий не спешил вводить войска в Рим.

Несколько дней спустя сенатор встретился с вдовой старшего брата Аврелией. Женщина тепло приняла его в доме, доставшемся ей в наследство после смерти мужа. Единственным источником доходов для нее осталась земля – часть ее приданого, но от помощи Флавия она отказалась. Многим Аврелия казалась эталоном жены: верная и преданная, она искренне любила мужа, прощая ему мелкие обиды. В отсутствии детей в браке она долгое время винила себя, пока не узнала, что ни одна из рабынь ее супруга не понесла от него. Несмотря ни на что, она не допускала даже мысли о повторном замужестве. Марк уважал ее, но одновременно жалел и не понимал, почему она обрекла себя на одиночество.

Дома Марк проводил все меньше времени. Он активно сплачивал сторонников Цезаря, преимущественно молодых патрициев и всадников. Часто возвращался после полуночи и сразу отправлялся спать. С семьей встречался преимущественно во время завтрака. В эти редкие минуты он был особенно внимателен, расспрашивая дочерей и Летицию о планах на день, успехах в обучении или рассказывая какие-то забавные истории. Флавий казался беспечным, но в действительности все его мысли и действия были направлены на то, чтобы не допустить ухудшения политический ситуации в республике. Гражданская война, развязанная Цезарем и Помпеем, не должна была затронуть Италию.

***

Последующие недели пролетели незаметно.

Марсия старшая нашла в Летиции подругу, каковой никогда не являлась ее младшая сестра. На правах взрослой девушки[3], она занялась ее обучением, рассказывая о традициях, обычаях и правилах поведения в обществе. Письму и счету ее обучал Нубий. Девочка уже умела шить, вязать, готовить. Последнее ей вряд ли могло пригодиться, учитывая ее нынешнее положение. Искусство вышивки, которому обучала сама Октавия, не давалось ей совсем. Попробовав несколько раз объяснить, как правильно делать стежки, женщина уверилась, что научить Летицию чему-либо абсолютно невозможно. Она не оскорбляла ее открыто, но в каждом жесте, в каждом слове, обращенном к девочке, сквозило презрение.

Летиция по-прежнему скучала по матери, которую никто не мог и не пытался заменить. А еще ей часто снилась Галлия: бескрайние заснеженные равнины, лесные озера, цветущие по весне луга. В Риме девочка не ощущала той свободы, которой она обладала на Родине. Весь день ее был расписан и посвящен обучению, а ей хотелось, оседлав коня, скакать наперегонки с ветром.

Спокойное течение жизни было нарушено приездом Квинта, племянника Марка Флавия. Высокий бледный юноша с копной рыжих волос был скорее подростком, чем мужчиной, несмотря на то, что уже два года носил тогу. Он на несколько часов опередил дядю, отправившегося в Популониум, где был расквартирован его легион.

Октавия с дочерьми и Летицией встретила Квинта в атриуме. Юноша холодно поприветствовал их. В каждом его движении во взгляде сквозила нервозность, неуверенность, смешанная со страхом. Ему было стыдно признаться в том, что приглашение дяди было первым актом внимания, проявленным кем-то после смерти отца, за который он ухватился как за последнюю надежду утопающего. В доме деда по материнской линии он оказался лишним. Мать слишком боялась его, чтобы возразить, когда он фактически выставил внука из дома, и уповала на милость богов. Собственный отец проиграл все, что мог, и оставил его без единого сестерция[4]. Будущее пугало юношу неопределенностью, но сильнее всего его ранила жалость в глазах Октавии. В каждом ее слове ощущалось: она знает, в каком бедственном положении он оказался.

Шум на улице отвлек от него внимание хозяйки дома и прекратил, казалось, бесконечную пытку вопросами.

– Марк вернулся. Недолго осталось, мой мальчик, – произнесла Октавия, обращаясь к племяннику, – скоро судьба твоя будет решена.

Квинт считал себя смелым и способным достойно выдержать все трудности, но после этих слов силы оставили его. Дядя, которого он видел всего несколько раз в жизни, и без того вызывал у него трепет: столько разнообразных слухов о нем он слышал. Страх предстоящей встречи сменился ужасом. Видимо, вся гамма чувств, обуревавших его душу, отразилась на его лице, потому как сестры недоуменно переглянулись. Летиция, воспитанница его дяди, подошла к юноше и, желая ободрить его, произнесла:

– Господин справедлив и всегда держит слово. Если его решение не устроит тебя, ты всегда можешь пойти служить в армию.

Как же он раньше не подумал об этом? Но, надежда, мелькнувшая в глазах Квинта, тут же угасла: у него не было денег, чтобы купить оружие и доспехи. Об этом тоже придется просить дядю. Мысль о том, чтобы пойти в пехоту, даже не рассматривалась им. Не мог сын и внук патриция служить как какой-то плебей!

Летиция, не дожидаясь его ответа, выбежала на улицу. Требование Октавии вернуться в дом и дожидаться Марка вместе со всеми не возымело на нее никакого действия.

– Несносная девчонка, – чуть слышно посетовала она. – Хорошо, что мы никого сейчас не принимаем, иначе она опозорила бы наш дом.

За порогом Летиция сразу увидела Марка. Мужчина спешился, но не торопился войти в дом, продолжая крепко держать под уздцы коня и разговаривая с кем-то из своих центурионов. Девочка подавила в себе первый порыв спросить, как он добрался, вспомнив обиду. Легат не сообщил ей о своем отъезде, а ей так хотелось снова увидеть его виллу в Этрурии, посмотреть, насколько она изменилась за это время, поговорить с Авлом. Она подошла к коню, стала гладить и целовать его морду, одновременно жалуясь на некоторых «вредных и упрямых сенаторов».