Через тьму к свету

Глава 8

Гейл медленно вынырнул из вязкого, душного сна, словно из глубин чёрной бездны, откуда не было спасения. Реальность встретила его не головной болью или сухостью во рту, как он ожидал, а резкими, пронзительными голосами, которые разрывали утреннюю тишину, будто острыми лезвиями. Он поморщился, с трудом разлепив опухшие веки, и тотчас пожалел об этом — окружающий мир качался и плыл перед его глазами, словно отражение в кривом зеркале. Контуры предметов размывались, превращаясь в тусклые тени, а едва различимый свет, пробивающийся сквозь старые, грязные шторы, резал его уставшие глаза, будто раскалённые иглы.

Каждое движение причиняло боль. Мышцы были сведены судорогами, как после изнурительного боя, а суставы ныли, словно он всю ночь провёл под каким-то невыносимым давлением. Каждое дуновение воздуха, каждый шорох заставляли его тело содрогаться, как от удара. Голова была тяжёлой, как свинцовый шар, мысли плелись медленно, как густая смола, и каждое усилие, чтобы сфокусироваться, казалось неподъёмным.

Сквозь боль и туман в сознании пробивалась глухая злость — на себя, на это утро, на бесконечные голоса, которые звучали где-то за его пределами. Но, глубже этой ярости, он ощущал знакомую пустоту, холодное ничто, которое всегда было рядом. Это было хуже, чем физическая боль. Он чувствовал себя безжизненным, раздавленным собственным весом, утопающим в болоте своего существования, от которого он так и не смог сбежать прошлой ночью.

Он хотел закрыть глаза и снова уйти в забвение, но уже не мог. Голоса снаружи тянули его обратно в реальность, как невидимые руки, которые он не мог оттолкнуть. Что-то в этих звуках пробудило в нём не просто раздражение, а тревогу — глухую, болезненную тревогу, что-то важное ждалo его за этими стенами, и игнорировать это было невозможно.

Его разум боролся с желанием вновь окунуться в сон, но вместо этого он заставил себя встать. Ощущение было таким, будто его тело снова обретало вес, каждое движение отдавалось тупой болью. Но даже сквозь всё это пробивалась одна мысль: ему ещё предстоит многое сделать, и от этого не сбежать.

Голоса на улице звучали всё громче, как приглушённый гул, постепенно проникающий в его сознание, заставляя очнуться от забытого сна. Гейл с усилием приподнялся, его движения были неловкими, словно тело всё ещё оставалось в полудрёме. Пустая бутылка, оставленная на полу после вчерашнего вечера, чуть не полетела под стол, когда он неуклюже дёрнул ногой. В голове всё ещё стояла мутная пелена, но он помнил смутные детали — как его пальцы касались холодного металла пистолета, который он оставил на грубом деревянном столе рядом с камином, слишком истощённый, чтобы разбирать его по частям. Как он заснул, оставалось загадкой. В этом было что-то неприятное и уязвимое: потеря контроля, чувство, что всё выходит из-под власти.

Он потянулся к окну, автоматически раздвигая тяжёлые, пыльные шторы, ожидая привычной, угнетающей тишины раннего утра. Таких мгновений он ждал с нетерпением — они всегда приносили некую отдушину, пусть и мимолётную. Но тишина исчезла так же быстро, как он её открыл. На заднем дворе соседнего дома разгоралась ссора. Гейл нахмурился, прищурив глаза и пытаясь сосредоточить взгляд.

Эмили!?

Он сразу узнал её — сдержанная фигура, тёмные волосы, собранные в спешке, выдавали её напряжённость. Но ещё больше удивило его не это. Она стояла перед парнем, высоким и мускулистым, чья осанка и резкие движения выдавали военное прошлое или хотя бы соответствующую подготовку. Мэтт, вспомнил он, сопоставив с данными из досье. Парень выглядел даже старше своих шестнадцати лет, словно годы прошли для него с удвоенной скоростью. Его телосложение и суровое выражение лица передавали некую подавленную силу, которая вот-вот могла вырваться наружу.

Рядом стояли двое младших братьев — Сэм и Даниэль. Оба замерли, глаза широко раскрыты от напряжения, не зная, куда себя деть. Гейл увидел, как Сэм нервно кусает губы, явно стараясь не вмешиваться, а Даниэль сжимал крошечные руки в кулаки, не отводя испуганного взгляда от старшего брата.

— Ты не можешь принимать решения за нас! — голос Мэтта был громким и резким, вибрация его гнева чувствовалась даже отсюда. В этом тоне звучала боль — глубокая, давно засевшая, будто обвинение, накопленное годами. Сэм и Даниэль вздрогнули, как будто каждое слово обрушивалось на них тяжёлым ударом.

Эмили оставалась неподвижной, как скала перед бурей. Её лицо сохраняло холодную маску самообладания, но Гейл заметил тонкие линии напряжения вокруг её губ и глаз. Взгляд был устремлён на брата, но она словно смотрела сквозь него, пытаясь удержать самообладание.

— Мэтт, — её голос был низким, но в нём чувствовался тихий ледяной оттенок, сдерживаемая злость и тревога. — Я делаю это ради вас, ты должен понять. Я защищаю вас, как умею.

— От чего, Эмили? — Мэтт сделал шаг вперёд, почти нависая над ней, но она не отступила ни на дюйм. — Ты скрываешь что-то. Ты думаешь, что я не вижу? Ты всё время держишь нас в стороне, решаешь за всех. А что, если я хочу сам принимать решения за свою жизнь?!

— Ты ещё не понимаешь всех последствий, Мэтью. Я не могу позволить тебе рисковать.

— Рисковать?! — он громко рассмеялся, но в этом смехе не было ничего весёлого. — Ты сама постоянно рискуешь! Работаешь с этими учёными, возишься с оружием! Ты живёшь на грани! А теперь хочешь держать нас под замком, как пленников?!

Эмили сжала руки в кулаки, её тело напряглось. От напряжения её тёмные волосы казались ещё гуще, а глаза, горящие гневом, слились с полутенью раннего утра.

— Ты думаешь, что я не понимаю, что ты чувствуешь? — голос её сорвался на мгновение, но она быстро взяла себя в руки. — Я была там, Мэтт. Я всё это уже прошла. Ты думаешь, что готов к этому миру, но ты не видел... ты не знаешь, что это значит — потерять всё.