Через тьму к свету

Глава 18

Утро пришло, хлестнув Гейла по лицу безжалостной резкостью, к которой он не был готов. Как только он попытался подняться с кровати, резкая, пронизывающая боль пронзила его голову, словно тысяча раскалённых игл одновременно вонзилась в его мозг. Тошнота тут же накатила к горлу, похожая на яростный шторм, готовый поглотить его целиком. Каждый вдох давался с трудом, а виски пульсировали так мучительно, будто череп вот-вот расколется от напряжения. Ощущение было такое, словно кровь закипала прямо под кожей, лишая его последних крох покоя и унося в глубины бессмысленного мучения.

С усилием приоткрыв глаза, он пытался сфокусироваться на расплывчатых силуэтах мебели вокруг. Комната казалась окутанной густым туманом, как будто чёрная смола залила его взгляд, лишая его возможности рассмотреть что-либо отчетливо. Отчаянно пытаясь притупить головокружение, он закрыл глаза, но это только усилило ощущение вращения — словно стены начали вращаться вокруг него в беспощадном вихре, заставляя его снова упасть на подушку, отягощённого не только болью, но и собственным бессилием.

Превозмогая себя, Гейл с трудом сел на кровати и протянул дрожащую руку к стакану воды, одиноким спасительным островком стоящему на краю ночного столика. Вода была тёплой и слегка мутной, но сейчас это не имело значения. Похмелье обрушилось на него без малейшей пощады, скрутив его тело в болезненный узел и разметав мысли, словно ветром разносило клочки бумаги. Во рту ощущался приторный, гнилой вкус табака, а горло пересохло до такой степени, что казалось, будто он провёл ночь, блуждая в пустыне. Каждое движение отзывалось глухой, тянущей болью, словно его тело набито свинцом, прикованное к этой комнате, ставшей его личной камерой пыток.

Спустя несколько мгновений, проведённых в безмолвной борьбе с собственными ощущениями, Гейл бросил хриплый взгляд на окно, за которым, наперекор его мучениям, светило равнодушное солнце.

Звуки окружающего мира обрушились на него с такой силой, что казалось, даже воздух, замирая, отдаётся эхом в его воспалённом сознании. Лёгкое жужжание электричества в стенах превратилось в оглушительный гул, словно скрытые токи пронизывали его череп, причиняя мучительную боль. Каждый шорох одеяла под его дрожащими пальцами, каждый едва уловимый вздох казались невыносимо громкими, будто кто-то увеличил громкость мира до предела возможного, а его голова стала маленькой, раскалённой кузницей, где тысячи молотков неустанно отбивают беспощадный ритм.

Он понимал: этот день станет настоящим испытанием, но отступать было некуда. Утро безжалостно пробилось в комнату, пронизывая её холодным светом, а долг тяжёлым напоминанием лег на плечи. Паузы не существовало, сожаления тоже. Время двигалось, оставляя ему лишь горечь неизбежного.

С трудом поднявшись, Гейл начал натягивать на себя форму, и каждое движение отзывалось тупой, пронизывающей болью, словно кто-то сдавливал его голову тисками. Он застегивал пуговицы одну за другой, упрямо и механически, словно за каждым движением скрывалась сила, отнимающая последние крохи его воли. Форма тянула вниз, казалась непривычно тяжёлой, словно пропиталась свинцом, но он продолжал — шаг за шагом, пуговица за пуговицей. В зеркале он мельком увидел своё отражение: вымотанное лицо с мрачными тенями под глазами, бледное, словно утратившее всякую жизнь. Его волосы были растрёпаны, как спутанные ветви мёртвого дерева, а губы плотно сжаты в узкую, почти невидимую линию. Он выглядел как призрак — уставший, сломленный, одинокий.

Но выбор был сделан, и дорога выстлана его собственными решениями. Гейл тихо вздохнул, бросив последний, тоскливый взгляд на своё отражение. Новый день уже настиг его, а времени на сожаления о вчерашних ошибках не осталось.

Гейл с трудом заставил себя спуститься в столовую, чувствуя, будто каждый шаг отдаётся тяжестью в его свинцовых ногах. Как только он вошёл, приглушённый гул голосов тут же обрушился на него, словно гром среди ясного неба. Его команда уже собралась за длинным столом, оживлённо обсуждая предстоящие тренировки, и их смех, звучащий для него как нескончаемый гул молотов, бил по его вискам с каждым новым словом. Он тихо подошёл к столу и, не глядя на сослуживцев, тяжело опустился на стул, чувствуя, как его раздражение постепенно перерастает в глухую, колючую ярость.

— Всё нормально, командир? — первым подал голос Томас, скользнув взглядом по его утомлённому лицу. Лёгкая усмешка скользнула по его губам. — Выглядишь так, как будто ночь была бурной.

Гейл попытался изобразить улыбку, но уголки губ лишь слабо дрогнули, выдавая лишь усталость. "Какое им дело," пронеслось в голове. Их добродушные подколы и смех раздражали его сильнее, чем головная боль.

— Всё в порядке, — хрипло отозвался он, чувствуя, как его голос режет горло, и пытаясь удержать злость. — Просто вечер... выдался длинным.

— Ну, мы все знаем такие вечера, — ухмыльнулся Алексей, подмигнув остальным. — Но судя по твоему виду, командир, Фишер сегодня определённо будет не твоей головной болью.

— Фишера оставлю вам, — Гейл устало отмахнулся, чувствуя, как новая волна боли прострелила голову. — Томас, выжми из него всё, чтобы понял, что значит "выложиться до последнего вздоха".

Томас весело кивнул, и остальные поддержали его хохотом, предвкушая "тренировку" для бедного Фишера. Но каждый звук их смеха был для Гейла, словно новый удар, острый и пронзительный.

— А ты сам, командир, что собираешься делать? — ехидно бросил Джек, усмехнувшись. — Или опять нас кинешь, чтобы отдохнуть?

Гейл лишь тяжело вздохнул, не отвечая. Взгляд его скользнул по столовой и остановился на Эмили, сидящей чуть поодаль. Она казалась погружённой в свои мысли, медленно поедая завтрак. Внутри него вспыхнуло раздражение, смешанное с неясной болью. Всё это — из-за неё. Она появилась в его жизни и пробудила что-то странное, беспокойное, то, что он не мог ни понять, ни контролировать. Её слёзы, её слабость — всё это напоминало ему о собственных ранах, которые он так старательно зарывал в глубине души.