Чернавка. Не люби меня

Глава 4.

Несколько дней я провела в постели. Покои любимой держанки князя (в современном языке — содержанки) отвечали, по моей примерной оценке, славянскому быту в восьмом — десятом веках. Привычной мебели — шкафов, комодов, этажерок и даже полок — еще не использовали.

Да, антураж, как и сами обитатели терема, были будто списаны с дохристианской Руси, хотя подобным образом могли бы жить и поляне на западе, и вятичи на востоке, и уж тем более северные племена, рассеянные по лесам и болотам.

Кстати, и климат здесь поразительно напоминал мой родной Северо-Запад. Деревянную сплошную раму в спальной части моих покоев открывали строго в дневные часы, когда гнус еще не появлялся. Там снаружи царило весьма умеренное лето.

Злата жила на самом верху бревенчатого терема. И, помимо двух оконец по типу форточки, закрытых сплошной заслонкой (они служили исключительно для проветривания), здесь были и небольшие слюдяные окна, пропускавшие мягкий свет. Все они выходили на крепостную стену и на широкую реку, раскинувшуюся под холмом.

Отсюда я не могла видеть ни людей, ни хозяйственных построек, которые бы дали чуть больше данных об этом поселении.

Из разговоров узнала, что внизу текла Сиверка. И она же дала название городцу, в котором князь посещал свою Злату. Прямо в главном доме, который ранее принадлежал наместнику. Сколько времени здесь проводил сам Сигвар, я и не спрашивала. Опасность набегов была перманентной, и он часто перемещался между крепостями, опоясывавшими его земли.

Начинал Сигвар как простой воевода. Потом его позвали княжить в Лесное Поречье, и сейчас он подмял под себя обширные территории — от Западного Поречья и до Сиверецкой низины. Но в народе его продолжали звать воеводой, подчеркивая уважение к воинским доблестям. О ратных подвигах Лютого Арсений, который провел рядом с ним более десяти лет, мог изъясняться долго.

Но ни о каком подобии государства, или хотя бы крупном объединении племен и городов, я пока не услышала. Вопросы в лоб задавать побаивалась, хотя всячески демонстрировала потерю памяти. Собственно, через три дня только это, да еще общая слабость, указывали на то, что я кое-как поднялась со смертного одра.

Лекарь провел в доме первую ночь, а потом вернулся обратно в дружину. За мной осталась присматривать его жена Томила. Она отпаивала меня в первый день настойкой из овса и меда, а на второй в рацион уже добавились кисели.

Возможно, несчастная Злата и не успела умереть толком. Ее могли принять за отошедшую, так как при тяжелом отравлении (а именно его описывала Агафья) наступало очень похожее коматозное состояние. Я склонялась именно к этой версии, так как полежи Злата мертвой несколько часов, то вряд ли бы я так легко освоилась в ее теле.

Все трех баб — ключницу Глафиру, кухарку Агафью и постельницу Ульяну — посадили под замок. Как пояснила Томила, их ждали допросы на Правдокамне.

— Прежний княже бы выпорол, допросил, потом клеймил, язык вырвал да на ладью к северным разбойникам… Но Агафья нашему Сигвару пирожки с брусникой стряпала еще на воеводстве. И он проявил мягкость … Больше в те дни в доме никто из баб не работал, только дворня.

Я смолчала, хотя могла бы возразить, что отравить Злату был способен любой, кто проник на кухню или получил доступ к ее еде и питью. Спорить с Томилой или с Арсением я себе не позволяла. Сейчас мне прислуживали девушки, приходящие из посада и не живущие в тереме, а Томила каждый раз проверяла пищу тем же способом, что и ее муж.

В свою очередь я продолжала попытки освоиться, начав с изучения собственной внешности. Когда мне принесли зеркало, я чуть не закричала от облегчения. Из отполированной металлической рамки на меня смотрела… я сама! И только потом уже, при свете дня, когда косы мне заплетала вокруг головы подозрительно тихая девушка, я заметила, что волосы у меня не родные светло-русые, а редкого оттенка — между медью и желтым золотом.

И еще я, кажется, помолодела, хотя и в свои тридцать с хвостиком выглядела максимум на двадцать восемь. По сравнению дикой эпохой, куда меня забросило, дома было куда больше возможностей сохранять если не юность, то молодость… Но разве в этом мутном зеркале что-то разглядишь? Только в какую сторону ушел пробор.

Помолодела-то помолодела, но Злата вроде бы совсем еще девчонка. Со слов окружающих следовало, что ей вряд ли исполнилось двадцать. Каждый раз, когда я об этом задумывалась, внутри закипала злость. Мужчина в моем видении никак не тянул на мальчика. Это был зрелый витязь, может быть, моего возраста, если не старше… Ни жена, ни дети, ни молодость Златки его не смутили (а своего положения она явно добивалась не за один год)… И Агафья что-то упоминала, что у него таких — или с оговорками — девок не одна Злата… Вот же кобель.

Какая разница, что в те (эти) времена девиц к шестнадцати годам уже выдавали замуж, а о равных отношениях не могло быть и речи? Князья могли жениться на нескольких женщинах сразу, чтобы контролировать земли их рода, и не ограничивали себя в наложницах... Это не мой мир. Мне нужно вырваться отсюда. А если шансов нет, то найти место большого скопления людей и затеряться.

Еще я обнаружила у себя на теле родненький шрам от аппендицита. Грубый и длинный, он доходил почти до талии, и стал моим украшением с подросткового возраста. Помню, мама тогда прозвала хирурга мясником. Но вот вряд ли Злата могла похвастаться, что ее зашили точно так же. С операциями здесь, спорим, туго, а уж про существование аппендикса вряд ли кто-то догадывался.

В общем, для окружающих я сошла за Злату после тяжелой болезни. Бледную, исхудавшую, не готовую пока принимать своего господина. Но вдруг князь решит ее навестить и будет приглядываться?

Если у него нормальное зрение, то он заметит разницу в возрасте, а если дойдет до постели и он не жалуется на память — то и шрам через весь живот. Перспектива выглядела так себе. Очень многое зависело от того, когда он пожалует в хоромы… К этому моменту я желала оказаться отсюда куда подальше. Разоблачение мне ни к чему, личное знакомство — тоже.