Чернавка. Не люби меня

Глава 21.

Резко остановилась. Кольцо тоже умолкло, но предупреждающее мерцание не прекратилось. Тогда я протянула руку в сторону сундука, и палец снова дернуло.

— Мамочка, страшно-то как, — забормотала я, внезапно вернувшись к детской привычке разговаривать сама с собой.

Всегда так делала, когда родители закрывали меня дома одну. Отгоняла голосом злобных духов. Он у меня от природы не слишком музыкальный, а от ужаса еще начинал повизгивать.

— Какое замечательное колечко… Покажи, что не так, миленькое… И Сигвар, пожалуй, молодец. Такую полезную вещь подарил... Меня уже этот терем достал до кислой редьки. Пускай заберет отсюда побыстрее. И в кровати пусть в моей дрыхнет, разрешаю. Я одна не хочу.

Очевидно, что беда пряталась в ночной сорочке. Тончайший лен, — наверное, византийский, более ровный, чем местный, почти шелковый — светился в полумраке. И он не просто молочно-белый, а с розоватым оттенком. Еще одна диковинка для этих земель.

Девка, которая выбирала для меня эту рубаху, не сомневалась, что я приду в восторг. Мне же вспомнилась гоголевская «Утопленница». Такая красивая, вся в белом, такая не живая…

Подходить и, тем более, прикасаться к ночнушке было жутко. Но оставлять ее вот так, не выяснив, в чем подвох, этого я тоже боялась. Поэтому приблизилась еще на пару шагов и снова вытянула руку, направив на одежу окольцованный палец.

Изумруд перестал мигать. Теперь он горел ярче и при этом равномерно. На лежавшей под рукой сорочке вспыхнул черный длинный волос.

— Мама дорогая!

Волос змеился от груди к вороту и переходил на рукав. А ведь до этого на белоснежном фоне я его в упор не видела. Понимала одно — от этой гадости надо избавиться. В колдовских практиках чужой волос ничего хорошего не сулил. Он мог как внушать жертве волю своего обладателя, так и тянуть из нее силы в его пользу. Или же что похуже.

Взять сорочку голыми руками? Не стоит. Я вытащила из сундука короткий легкий отрез, который мог бы послужить полотенцем. Затем распахнула «форточку», впустив ночную прохладу. Быстро, подвывая себе под нос, через полотенце я кое-как завернула рубаху волосом внутрь и вышвырнула из окна, уповая на то, что ветер подхватит ее и унесет к реке. Кусок ткани последовал туда же.

Да уж лучше я в той же рубахе, что на мне, лягу, или совсем голой.

В умывальню я зашла с опаской. Там все еще не догорела толстая свечка в резной металлической чашке. Но я больше глядела на перстень, чем по сторонам. Он не жужжал, не кусал мои пальцы, однако поверхность камня по-прежнему иногда искажалась рябью.

Травленная-перетравленная, пуганная-перепуганная… княжеская наложница заглянула в большую лохань. Блин. Эти бездельницы даже не наполнили ее водой. Да, таскать приходилось долго (когда я в нее садилась, то уровень доходил до груди, как в ванной).. Да, я не отдавала приказа, но ведь могли и спросить. Все на женской половине уже уяснили, как я любила купаться.

На скамье справа блестящий медный кувшин. С круглым боком и узким горлом, с выгибающейся ручкой. Там кипяток, это ясно. А внизу таз с теплой водой, которую я могла разбавлять горячей. Вот широкая чаша с водой для лица… Все эти емкости будто вышли из восточных сказок.

Но этого добра на сегодня с меня достаточно. Мне казалось, что по водной глади расходились те же тени, что и в моем перстне. Значит, на эту ночь я без водных процедур.

Повезло, что из светлицы я захватила кувшин с питьевой водой. Хотя бы умоюсь. Еще у меня имелся целый ритуал, который заменял чистку зубов. Я жевала листья чабреца или мяты, затем брала «жевательную» веточку ивы, которая быстро растиралась на волокна. После полоскала рот водой или травами.

Весь этот «зубной» набор я хранила в спальне, не афишируя столь тщательный уход. Можно рассчитывать, что до него не добрались.

— Была у князя наложница. Была да сплыла. Вместо нее теперь не любушка и не зазнобушка. А умирать, зараза, все равно отказывается, — шептала я, нырнув в кровать и закутываясь в мягкое покрывало.

Здесь вроде бы все спокойно. Да и не стали бы мои отравители использовать на белье магию или яды, зная, что по ночам на нем отдыхает князь.

Однако напрасно я решила, что все угрозы устранены. В плотных сумерках (то есть, наверное, после полуночи) кто-то стал скрестись у прохода, занавешенного медвежьей шкурой.

— Злата, проснись. Злата, впусти меня.

Я порывисто села, словно и не спала.

— Слышишь? Это Арсений. Сигвар приказал тебя осмотреть и завтра дать ему ответ. А выдвигаться мне рано. Злата?

Нет, я не собиралась ему помогать (впрочем, не понимая, как именно). Если он войдет сам, я буду орать и звать помощь, а на утро заявлю, что мне кошмары снились.

Голос лекаря звучал не слишком твердо. Может, он пьян. Может, устал после тяжелого дня. Или же это и не Арсений вовсе.

— Не будь неразумной, душа моя. Я не сделаю тебе худа. Впусти меня словом разрешающим. Без твоего согласия в позднее время никто войти не в силах. Я дам тебе совет. А еще открою тайну. Знаешь, что мне сегодня приказал Сигвар насчет тебя? И я не смогу ослушаться.

Язык у него заплетался.

— Я тебя не обижу. Разве я так страшен, как остальные? Я же видел, какая ты стала. Огонь-девка… И не дура… Любой запрет обойти тебе помогу, Злата... Хочешь родить для княже, али ведьму его извести? Она ведь тебя выше, чем есть, не пустит.

Признания, которые могла слышать не только я, оборвала налетевшая на лекаря Томила.

— Разум потерял. Смерти ищешь? — шипела она и охаживала мужа тяжелым габаритным предметом по спине и ниже.

— Ты что, я по делу. Доложить надобно…

Арсений пятился и вскоре был оттеснен к черной лестнице.

Ну и денек.