Чернавка. Не люби меня

Глава 27.

Когда я пришла в себя, в опочивальне и раздетая до тончайшей рубахи, никого лишнего в доме уже не было. В гриднице, на которую сразу настроился перстень, вовсю шла уборка. Девки уже вынесли блюда и остатки еды. Сейчас они сыпали свежую солому — и вместе со старой выметали прочь.

Холопы двигали тяжелые лавки и выкатывали бочки. Объедки, а также кости ранее расхватали псы, весь пир дежурившие под лавками.

В животе заворочалось недовольство. Будь этот терем мой я бы заставила их воспользоваться теплой водой, тряпками и щелоком. Он в это время, в отличие от мыла, применялся широко… Но фактически терем принадлежал мерзавцу Богдана. И даже без него… вздумай я раздавать указания по уборке внизу, то в доме бы посчитали, что «Златушка» помешалась. Уж больно прочно эти хоромы делились на две половины — верхнюю женскую и административную (мужскую) нижнюю.

Работали молча. Даже не сплетничали.

Однако только я собралась взмахнуть рукой и сбить настройки (очень жаль, что к артефакту не прилагалась инструкция), как услышала знакомый голос.

— Что ж, мила, где хозяйка-то твоя? Аль с воеводой уехала? Глядели они друг на друга так, что искры по сторонам сыпались… Бойка у тебя хозяйка. С мужиком одна говорить осталась, не испужалась. И дружины не кликнула.

Голос раздавался в стороне от основной возни, а судя по вздохам и хихиканью, говоривший нашел более-менее укромное место, чтобы девушка не смущалась.

— Ой, Хокан, попридержи язык. Люди бают, госпожа строга была с ним. А потом в горнице, Малашка сказывала, он ее собой загородил, и они с Веской лица его не видели, но Злата напугана была дюже. Он еще сеть накинул, чтобы слов не слышно было, а по углам амулеты засверкали. Те, что на тайную магию. Веска сидела дура дурой, чтобы себя не выдать, а потом сразу к Туру докладывать убежала.

Симпатяга Хокан? Ну что за напасть. В чью пользу он сейчас старался? Можно точно сказать, что не в мою. Войдя в гридницу, мелькнуло у меня подозрение, что это он — поднимал кубок поближе к первым дружинникам — но освещение было недостаточным, а из-за Богдана я и, правда, быстро забыла обо всех остальных.

— Так то она ворожила, должно быть. Порошок ему в ноги кинула или подвесами заговоренными зазвенела, — возразил дружинник. — Ее уже многие в ведьмы прочат. Все больше из-за того, что князя присушила.

— Вот вы, мужики-то. То баба вам не по нраву, то, коли приглянется шибко, то сразу ведьма… Да только те амулеты такого не ищут. Их княже поставил, чтобы на переговорах вражину чуяли — того, кто других остальных силой на себя склоняет. Иначе не стал бы Тур так тревожиться. Веска передала, как он услышав ее речи, ликом почернел. С Богдана глаз не спускал, покуда тот не вышел, а потом к писарю заторопился.

Я бы поблагодарила эту достойную девицу и за то, что за меня заступалась, и вообще за всех обиженных женщин Древней Руси. Однако она протестовала, исключительно чтобы раззадорить парня. Звуки поцелуев изумруд транслировал так четко, как будто парочка сидела на моей кровати.

И я во всем искала подвох. Ее дыхание сильно сбилось, а вот его — нисколько.

— Хочешь сказать, он княжью бабу пальцем тронул? Руку на неё поднял? Али так напугал, что и дух выбил? Так это ж на самого господина нашего посягнуть выходит. Не следовало ему её так — будто девку — к себе в сени звать. Богдан же не из горячих. Всегда ходил осмотрительно, княжью волю лучше прочих исполнял.

— Думай как знаешь, Хокан. Только и Малашка, и Веска одно сказали: у княжьей любушки, как упала, пятно красное всю щёку заняло. А про Богдана и прежде дурное сказывали. С девками он больно крут — и за косы таскает, и всяко над ними творит, не спросясь. Тут он на пирах всего раз-другой появлялся. А Меланью избил да дозорным отдал — мол, оскорбила его. Добро, парни её не тронули — она ведь чужая холопка. А Прошка, бают, от него в тяжесть вошла, да родные её подальше услали — в лес, к какому-то бобылю… А тут ведь Злата обещана. Это всякий знает.

Повисло молчание. Из гридницы все остальные разошлись. Я представила темные глаза Хокана. Наверное, он возмущен… Но вот ожидать, что позабудет о нашем уговоре — это вряд ли. Иначе с чего ему так интересоваться моей персоной?

Но даже про возмущение я погорячилась. В паузе эти двое организовали длинный поцелуй, не отрываясь друг от друга по меньшей мере минуту.

Впрочем, Хокан все-таки вернулся к разговору, игнорируя призывные стоны партнерши:

— Одно дело Меланья, а другое — княжья люба. Али Богдан и господину в лицо даст, не побоится? Да за Златой, я слышал, полпуда золота наберётся. Не скажешь, что княже к ней без милости… Ты, к слову, не слыхала — добро своё она в доме держит аль куда стороной не сбывает? Не-не, я не к тому, будто знаю. Да только бают, ожерелья да колты ей надоели. Сказывала, мол, кому-то на торжище.

Похолодела. Хокан и до этого не был похож на праздно любопытствующего, а теперь и вовсе — ищейка на задании… Каждый мой шаг, каждое слово…

Девка фыркнула. Захихикала снова. Наверное, она гладила его или теребила, потому что кольчуга звенела уже непрерывно. И дружинник, как честный молодец, внял призыву своей дамы.

— Милуша, знаю слово, что ту клеть отворяет. Пойдём на минуту, красна моя?

На месте сенной я бы все-таки поинтересовалась, как часто он пользовался клетью после пира или даже во время оного. Нет во мне ни капли романтики.

Провернула кольцо вокруг пальца, и услышала скрип половец. Не сразу сообразила, что раздавался он рядом со мной, а не с очередной локации, на которую переключился смарагд. Звездец. Посреди опочивальни, закусив губу стояла Томила.

Была у меня мысль, что после скандала между ней и мужем нам следовало поговорить. И про перстень расспросить подробнее собиралась. Аккуратно, издалека.

— Не хотела я тому верить, Злата… Сиротка, мол, судьбою прибитая, слова против сказать не смеет… А вон ты какова — лик змеиный показала.