Чернавка. Не люби меня

Глава 28.

Лучшая защита — это атака. Если уж пережила реинкарнацию своего бывшего, который сразу угостил меня оплеухой, то и Томилы не побоюсь.

Однако, обидно. Из всех, кто крутился рядом, именно она казалась наиболее заслуживающей доверия… Рискнуть или нет?

— Змеи — это те, кто сонного зелья в питьё подливает, а их мужики потом ночью к бабе ломятся. Хотели меня перед князем опозорить? Али ты, когда на Богдана уговаривала, знала, что он лют и баб своих смертным боем бьёт? Он сразу мне в лицо дал, как только я его чарам противиться вздумала.

Томила распахнула глаза и отшатнулась, как будто я ее ударила. В руках она сжимала плошку с сухими травами, которые заваривала для меня перед сном.

Думаю, подозрения в мой адрес зрели постепенно. И, конечно, Арсения она мне не простила. Еще бы понять, как давно она здесь и насколько велика проблема, что я применяла перстнень для прослушки. Его особенные свойства ни для кого не секрет.

— Врёшь ты опять, Злата. Откуда у мужика чары? Не тем они ведают — лишь боевою силой владеют. И стал бы княжий воевода на тебя руку подымать? Да он и после свадьбы не дерзнул бы — чтобы князя нашего не прогневить… Мужа моего сюда не вплетай. Он вчера мёда прежде меры хлебнул. Спохватился, что тебя не осмотрел, — вот и устрашился княжьей немилости. Язык у него путался, наговорил лишнего.

Она грохнула миску об стол, не находя другого способа остудить недовольство. И все равно, из рук этой неулыбчивой бабы с усталым лицом я есть не боялась, а вот мои девки… Подкупить (или соблазнить) любую не составит труда.

Томила будет держаться Арсения до последнего, но и меня не обвиняла прямо… А то выходило бы, что полумертвая я строила лекарю глазки. Более-менее здоровой он видел меня в тот злополучный раз, когда застал с распущенными волосами.

Вот только обязательно пойдет слух, который уже передал Богдан, — рыжая ведьма приворожила и лекаря тоже.

— А сенные видели след от воеводиной руки у меня на щеке — да дружинникам о том сказали. Ещё прежде, как я в гридницу на пир вышла, — в тот самый час, так словно себя потеряла. В голове голос чужой зазвучал; повелевал он к Богдану идти… А после, в горнице, воевода меня за шею взял — да без рук… Как то назвать? Где тут мужские чары, а где женские — не разумею. И памяти, чтоб всё связать, до сих пор нет.

Женщина прикрыла глаза. Вид у нее был такой, словно она жалела, что вообще здесь оказалась. А уж как меня расстраивал этот факт — поймет разве что настоящая Злата, которая успела распробовать радости цивилизации. В мое время грубая сила перестала быть единственным законом…

— Руку без рук наложить — воеводе по силе. Может он таковое сотворить. Да только срам это — на бабу подобную силу тратить. А в голове говорить — то не его дело. То ведуны творят. И коли всплывёт, что он с ведуньей связался, князь его не пощадит. Сам на себя беду накличет — к чему ему это…

Я попробовала встать. Получилось. Похоже, сотрясения нет. Томила по-прежнему держалась около стола и на меня не глядела.

— И я о том же. Аспиды круг меня, Томила. Да как их сыскать? Вчера, перед тем как муж твой заходил, я перстнем ведала: и сорочка моя тёмною силой тронута, и вода для омовения испорчена. Теперь без тебя и в умывальню не ступлю… Тебя я меньше прочих подозреваю. Коли бы ты зла мне хотела, так уморила бы сразу, — в те дни, когда я едва голову от подушки подымала. И вопросов бы не стало. Ни тебе, ни Арсению того не надобно было… А, может, и не к смерти меня вели — а к покорству. Через одежду, через воду… Скажи, как то ведовство творится?

******************

Томила
*********************

Когда мне попытались внушить посторонние мысли, я первым делом заподозрила Богадна. А что если это нападение готовили заранее, с ночи… Ведь я могла отыскать в спальне не все следы. Что-то пропустить, или все-таки коснуться сорочки, вдохнуть некстати полной грудью.

— Признавайся, Томила. Должна ты была что-то слышать. Муж твой не просто так говорил — намекал он, что ведает, что со мной станется. И, меж прочим, совет давал княгиню извести. Сказывал — не даст она мне покоя… Не время ли у самого князя спросить, что круг меня плетётся? Довольно мне в потёмках ходить да побои терпеть.

Жена лекаря сильно побледнела.

— Хуже ты змеи, Злата. Та жалит — и рана видна. А ты в душу входишь да думу смущаешь. Про ведовство знать хочешь — иного ищи. Уста мои запечатаны. Не стану запретного сказывать. Да вот Агафья с утра жаловалась: чеснок у неё на грядке полёг, почернел весь.

Чуток похлопала глазами и сообразила.

— На её огородик, стало быть, воду из покоев носят… ту, что не израсходовали? Выходит, тот, кто нынче выносил, не ведал, что она порчена. А тот, кто вчера оставил, был уверен: я её, по своему обычаю, всю вылью…

Женщина кивала в такт моим словам, однако витала в собственных невеселых мыслях:

— Всяко худо выходит. Коли Богдан насильничал по своей воле, против княжьего слова, — то вражда меж ними встанет. Воевода медлить не будет. Пристанет к тем, кто давно князя с престола свалить хочет. А коли княгиня возомнила, что ты ей опасна, — не долго тебе жить. И опять смута — только уже с Балтаровичами. Может, и с воеводой они на чем сойдутся.

Города, что лишь поднялись, снова огнём пойдут. А соседи, те обрадуются — покуда Поречье в междоусобицу воротится.

Из уст Томилы это все звучало как приговор. Про себя я с ней не соглашалась. Что это за порядок, когда каждый точит зубы на княжеский стол.

— И того хуже — князь за тебя, пропащую, заступаться станет. Ведьма ты, Злата, раз с перстнем так обращаешься. К тому же не дорожишь княжьей милостью — дары его за гроши отдаёшь. Я рядом была и всё слышала: как ты выведывала да выспрашивала, как из Сиверца бежать. И тем не кончилось — подбивала ты верных князю людей тебе в том пособить.