Чернавка. Не люби меня

Глава 29.

Это аргумент женщину озадачил. Я входила в ближний круг Сигвара и только благодаря его энергии выжила. А раз меня принял кристалл, то из этого следовало, что я как-то там благоприятствую интересам княжьего рода — ущерба от меня никакого, а владыке приятно… Подробностей я не знала, но супруга князя Милена в этом круге, однозначно, не состояла.

— Не водилась ты в тот час с его недругами и в спину нож не всадила бы, — согласилась Томила. — Не люб тебе Богдан. И князь раздумал тебя за него отдавать. Так к чему ж бежать-то?

Количество препятствий между мной и спокойной жизнью в каком-нибудь условно большом городе, тем временем, увеличивалось. Богдан и Сигвар. Неведомый ведун/ведунья и княгиня. Кто еще?

— Я не раз сказывала, память у меня отнята. И ты, Томила, представь — проснёшься вдруг и ведаешь: тебя только что извести хотели… Любый твой от тебя отрекся, а где-то всё ж родня есть — и, поди, не всё равно им, что с тобой стало…

— Все равно им, — буркнула лекарева жена. — Взяли за тебя выкуп, и немалый. Долго судачили, как князь дядьке твоему двадцать гривен серебра отослал да торг в Белояре держать дозволил. Ты и так ему добычей пришлась, а он ещё и одарил щедро. Не поскупился Сигвар.

Я должны была уже привыкнуть, но кровь отхлынула от щек. То есть и здесь бросили Златку. Вряд ли она после взятия города поддерживала отношения с родными. Никаких других писем в шкатулке, кроме записки от Сигвара, не было.

— Благодетель мой. Нигде без него не обошлось.

Эти слова внезапно вывели Томилу из себя:

— Ох, дурна ты, али прикидываешься? Прежде каждое слово его ловила, а ныне — неблагодарна стала.

Сколь же тебе добра надобно, чтоб уразумела, что он для тебя сделал? Зря князь перстень для тебя справил да силу свою в него вложил. Один вред от того вышел. Гордыня в тебе взыграла, возомнила о себе невесть что.

Вот это уже интересно. Но мне нужна сочувствующая Томила, а не Томила-обвинительница.

— Постой, не горячись. Я тебе сказывала, к чему выведывала — лишь долю свою переменить. У родни пожить, всё обдумать, уразуметь, кто друг, а кто недруг… Не водилось у нас в Белояре сгоряча решать. Я, может, и не помню, да сердцем так мыслю. И выведывать — не значит свершить… Всё переменилось так, что и думать о том не хочу. И не желала бы, чтоб князь о том проведал, Томила.

До сих пор сомневалась, можно ли ей предложить подарки так открыто, как Агафье. По украшениям и одежде видно, что Арсений ее не баловал. На торгу она покупала совсем мелочевку… Или подкупом я лишь усугублю ее подозрения?

— Милая, вижу, ты князю верна и добра ему желаешь. И я того же желаю. Да только страшно мне — смерть по пятам ходит, всё добить норовит… Не сказывай, что слышала на торжище, мужу своему, ни иному кому, коли ещё не успела. После того, что я нынче пережила, смирна буду и послушна… Коли сомнение в думу войдёт — к князю с тем пойду. А чем смогу ныне или впредь пособить — ты, Томила, скажи. Рада буду.

Теперь мы глядели друг на друга в упор, и каждая силилась определить, правильно ли она истолковала слова собеседницы… Я могла хоть сейчас распахнуть сундуки — но лучше, наверное, не переть на нее танком.

— Расскажи про кольцо, — попросила я. — Почто ведьмой меня кличешь? Али подслушивать им нельзя? Что же князь в перстень вложил?.. Не за ним ли такая охота? Не перстень ли покоя княжьей жене не даёт?

Еще несколько секунд я не отводила в сторону глаза, ежась под ее изучающим взглядом. Пусть смотрит. Я ничего не прячу за пазухой.

Наконец Томила сдалась.

— Странна ты. То дерзишь, ровно наша кухарка, то держишься, будто боярская дочь. То тиха, в себе вся. И не злая вроде… Да и не диво то. Коли воин-маг с корнями, как Сигвар, он и женщину свою силой поддержать может — естество её укрепить, сам через Сороковой круг проходя.

Теперь настала моя очередь впасть в замешательство. Настолько явное, что лекарша всплеснула руками.

— Про ратный обряд ты, положим, не помнишь… Его всякий вождь, будучи и магом, в сороковое свое лето проходит — через воду, огонь да сталь. Тогда сила его в полном расцвете, и может он и о женщине своей позаботиться — камень-самоцвет для неё заговорить. Что же в том дивного? Краса её крепнет, не вянет с годами. Чрево силу берёт, и то дочерям её передаётся…Не всякой такая доля выпадает. А тебе выпала.

Но почему Злата? Этот вопрос так и застыл у меня на лице. За князем к тому времени числились две жены и энное количество баб по всему Поречью. Работа-то нервная и разъездная. Лекарева жена думала примерно о том же.

— Княгиня Всеслава более всех право имела на мужню благодарность — двух старших сынов ему родила. Да недуг её почти в могилу свёл. Вторую жену, ведьму Милену, и без того сильную, жрицу Морены, что супротив него плетёт, — её ли ещё укреплять?… Постельных девок князь и не помнил — через одну забывал. Любушек… А тебя — да, выделил меж прочих. Кротка, ласкова — через тебя он, будто, чтил неуступчивую богиню. Она тебя в огне не взяла — так и он не дал, чтоб мужики тебя умучили. В золото обрядил, красу твою возвысил… да цену ей прибавил.

Однако детей от Златы Сигвар не хотел. И все это уложить в голове тем сложнее, потому что он, как мне виделось, не собирался долго держать красавицу при себе. Так стараться, чтобы отдать девку другому… Где здесь логика? Когда он брал меня в темноте, — чувственно и резко — то не было это похоже ни на преклонение, ни даже на признание вины.

— А когда я получила перстень, давно ли?

— Так то лето тому назад было. С той поры и пошёл говор: князь думает тебя союзному хану отдать. Да там не уследишь — обижают ли, губят ли. У хана жён без счёта — младшие долго не живут. И выходит, рабыней там остаться и то безопаснее.

Чувство протеста требовало забраться на кровать повыше, свесить ножки и запеть дурным голосом: «Амур», «Амур»… Но я пожалела Томилу.

— Да не в том суть, Злата. Прежде всё было по обычаю: краса твоя полыхала с утра до ночи, хвори к тебе не приставали, и в жёны ты ладные обещалась.