Чёрная метка. Вдова поневоле

Глава 5

Коли на роду погибель тебе написана, от смерти не спастись.

Бился Игнат в крепкую дубовую дверь. Добротный дом Зосим дочке срубил. Из соснового кругляка, а дверь покрепше. Знать бы, чем оно всё закончится, волосья на голове б рвал.

- Зосим! - заорала на всю улицу Ульяна, - Зосиииииим!

Придремал Рябой. Руку за голову закинул, лежит лицом к потолку, бородой кверху. Тишь в избе, тускло лампадка горит пред образами, дети на печи перешёптываются, дрёму навевают. Прикрылись глаза, да в сон сознанье уплывает. Вот и справили свадьбу такую, что не грех самого Государя позвать. Ничего не пожалел для Настеньки, пусть и не родная. Токмо кто скажет о том, осерчает Рябой, разойдётся не на шутку. Руки не подаст негодяю, ежели черноту пускать на девку станет.

И Улюшка счастливая. А уж до того он жену свою любит, что сил нет, аж зубы сводит от любви той. Пуще прежнего. Жизнь за неё отдать готов, и она к нему за годы другая стала. Чует он от неё доброту, принимает то за любовь. Только выбить из сердца того – первого, так и не смог, хоть Ульяна не показывает.

- Зосииииим!

Затрепыхалось сердце от крика того. Подскочил на месте. Озирается. На печи девки притихли. Друг на друга поглядывают, глаза округлимши.

- Ульяна?! – позвал Рябой, да как есть на улицу бросился.

- Зосим!

Стоит его жена простоволосая, накинут платок на плечи, а луна половину лица освещает. Такого страха он никогда не видывал в очах её.

- Дом горит! – дрожит голос, оглушает.

Сказала и бросилась вон со двора. Собака брешет, рвётся с цепи, словно помочь чем хочет. Люд на улицу высыпать стал.

Бежит Ульяна что есть мочи, ветер слёзы за спину уносит. Паренёк какой-то колоду сбил, дверь отворил. Тут же отскочил, руками закрылся от жара.

- Настяяяяяяяяяя, - закричала белугой Ульяна, голову руками обхватывая. Бросилась в пламя, да поймал её кто-то, дёрнул на себя.

- Мужики там, - шепнули.

- Игнааааат!

Нос щипало, слёзы застилали глаза, дрожал воздух от огня, рябило.

Кто как вытащил, Ульяна так и не поняла. Опустили на траву два тела. Дочки её и жениха недавнего. Упала пред ними на колени Ульяна. Тянет руки к обоим: и кровинушка тут, и сын названый.

Игнат в одних портах, без рубахи. Настастья в одеяло кое-как завёрнута, срамота люду видна. Прикрыла тело голое Ульяна, слезами заливается.

- Савелий где? - кричат в толпе, а уж, поди, вся деревня собралась. И Зосим тут же подоспел. Нагнулся на Игнатом, дыханье слушает. Только ничего понять не может – не дохтур ведь.

- Савелия кличьте, - кричат. – Где Савелий.

- Тут он, тут, - отвечают.

И чьи-то руки на плечи Ульяне кладутся, оттаскивают от дочки. Отбивается та, сопротивляется. Не желает дитя покидать.

- Да я это, - говорит Савелий.

Скотину только так на ноги ставит, а что с людьми делать до конца не знает. Только других нет в деревне, лучше путь он, чем совсем никто.

Уступила место Ульяна, отползла, у ног села. Держится за дочку, словно та исчезнуть куда-то может.

Вскочил Зосим, побежал другим помогать огонь сбивать. Рядом соседние хаты, никак перекинется туда, добром не кончится. Свою избу не спасти, так хоть чужие уберечь. А в голове всё вопрос вертелся, как случилось несчастье?

- Жива, - обернулся к матери Савелий. – Воздуха дайте, воздуха! - скомандовал людям, чтоб расступились.

Перешёл к Игнату, а позади толпу мать его с отцом раздвигают. Подскочила Паша к сыну.

- Убили! Убили! – закричала не своим голосом. – Ведьма-то всё, Марьянка! Все видали, как она ему слова говорила. Не послушал её сынок. Игнатушка!!!

- А ну цыц! – прикрикнул Савелий, брови сдвинул. – Дай парня осмотреть. Хоронит сына уж!

Прижала Ульяна к себе дитя своё, качает, как маленькую. Унесть бы в дом, да Зосим с мужиками пожар тушит. Игната тоже не бросить. Дождаться надобно. Ой, девки сами в избе остались.

- Чего тут? – слышит голос Петра. И он прибежал. Вся деревня на улицу высыпала. Только те, что медовухи перепили по домам спят.

- Жива? – опустился на колено рядом с Ульяной. Кивнула та, благодарности Богу посылая.

Отодвинулся Савелий от Игната, головой покачал. Заголосила Паша пуще прежнего. А муж её оттаскивает.

- Мож ошибся? – смотрит Ульяна на Савелия, да токмо сама понимает: уж много знамений было. Не устоять супротив простому человеку.

- Дочка твоя виновата, - не могла успокоиться Паша, обращаясь уж к Ульяне. – Говорили ему – откажись. Не послушал матери, сердцу своему внял, да речам ласкающим. Вон к чему привело. Ходил бы по землице, - утирала слёзы. - Недолго на белом свете сынок мой пожил, - причитала, раскачиваясь.

- Хватит! – тряхнул её Демид. – Голова своя на плечах у каждого. Бог за всеми присматривает. Не гневи!

- Дом-то не просто так загорелся, - шептали в толпе.

- Знали, что колода стоит.