Чёрная метка. Вдова поневоле

Глава 11

Идёт Ефим, порой оборачивается, смотрит: за ним девка али отстала? Плетётся из последних сил, видать, впрямь уставшая. И кто ж такая да отчего в лесу одна?

- Мать, наверное, глаза все выплакала, - прервал молчанье первым. – Сбежала от кого?

- От себя, - нехотя отозвалась Настасья.

- Так от себя разве сбежишь? – остановился резко, что врезалась в него девка. И вновь глаза встретились, внимательно друг на друга глядя.

Дрожит девка, неровен час заболеть может. Отдал бы свою рубаху ей Ефим, да что ж с остальным делать? Не порты ж ему сымать. Идти быстрей надобно.

- Скорей давай, - буркнул, - а то и вовсе застынешь.

Добрались до избы, толкнул Ефим дверь, внутрь проходя, свечку достал. Осветилась изба, принялась оглядываться Настасья.

- Вот, - протянул ей сухие вещи Ефим, что от Марфы ещё остались. Нет-нет да и придут сюда, коли в этой части леса охоту ведут. Потому не чужая им изба, знакомая.

Приняла одёжу Настя, а Ефим к печке подошёл, отодвинул заслонку. Поленья рядом сложены горкой. Тут же отправил пару в печь и запалил. Принялись гореть, теплом повеяло. А Настя всё стоит не шелохнётся.

- Сымай мокрое, - говорит Ефим, - а я пока силки гляну, чтоб птицу сготовить. Зверь тебя сторожить станет, так что не боись. Чужой никто не придёт.

«А ты что ли свой будешь?» - крутилось в мыслях у Насти, да ничего не сказала на то ему.

- Благодарствую, - крикнула на прощанье.

А как стукнула дверь, подождала, вдруг обманет да вернётся сейчас же. Подобралась ближе к огню, руки протянула. Хорошо, жарко, как в доме родном. Только в лесу она далёком, а мать там и впрямь места себе не находит. Но вернётся Настя вскорости, как только метку свою сымет. Мальчишка обещал, отчего-то есть ему вера.

Зашла за печку, чтоб не сразу с порога видать её было, а самой всё одно – страшно. И отец у него, и братья. Кто знает, вдруг всё ж люди плохие? Только сама виновата будет.

Скинула вещи, сухие надела. И так хорошо стало, только согреться так и не смогла. Будто невидимый нутро трясёт, вытрясти всё пытается. Разложила на печи вещи свои, хорошо б постирать, да воды нет, завтра уж. Походила по избе всё рассматривая. Да кто знает, сколько времени прошло. Присела на лавку и задремала.

«Глядит – стоит вдалеке девка чёрная, тёмная, покрыта тряпицами. Лицо бледное, губы сизые, глаза темнотой в душу таращатся. Отступила Настя два шага, обернулась, а уж ближе та будто на двадцать шагов стала. Лицо злое, зубы скалит, а потом как захохочет, что до одури бежать захотелося. Только ноги в жижу болотную проваливаются, нет бега, как на месте топчется.

А девка всё ближе, и не простая – Марьяна это. Глаза чёрным углем подведены, сама скалится.

- Из-за тебя помер Игнат, ведаешь? – говорит будто двумя голосами. И один тонкий, как комариный, а второй трубный, будто не девка то вовсе, а Бог знает кто.

- Ты его сгубила, ты, - отмахивается Настасья, а у самой жуть страшная по жилам разбегается в крови бурлит, вот-вот сердце из груди выпрыгнет.

- Касьян это, - улыбается жутко Марьяна. Не я! Не я! Я спасти желала, а он тебя выбрал. Вот пусть на том свете и любит!

Захохотала сызнова, и такой у ней смех, что слушать страшно.

- Уйди! Пошла! - крикнула Настасья, рукой закрываясь.

А Марьяна всё ближе к ней подбирается, и будто не идёт вовсе, а плывёт, а за ней туман чёрный клубится.

- И дядька твой сгинет, - шепчет дальше Марьянка, - коли меня не сыщет. А уж не бывать тому, - растягивает улыбку. И девка-то красивая, а улыбка жуткая, страшная. Скалится зубами белыми.

Отчего не жилося ей спокойно на белом свете. Оттого что душа черней земли чёрной.

- И ты, - шёпот в самое ухо, - сгинееееееееееееешь.

Коснулась руками, покрывая одёжу темнотой своей.

- Нет! Нет! - кричит Настасья, пытаясь сорвать с себя вещи, чтоб на кожу пятно не перекинулось. А Марьяна знай себе смеётся.

- Не к Богу отправишься, - добавляет, - станешь душой неприкаянной в темноте свет искать да никогда не сыщешь».

Закричала Настасья, глаза открыла. Лежит она на кровати, а над ней кто-то склонился.

- Тише ты, тише, - говорит парень, к лицу тряпицу мокрую прикладывая. – Жар у тебя. Видать, болотный так просто пущать не хочет. И чего одёжу с себя срывать стала?

- Марьяна, Марьяна, - шепчет сухими губами Настя.

- Сестра твоя что ли? – спрашивает Ефим. – Нет никого тут. Только мы с тобой. Отец с Гордеем ещё не вернулись даже.

Смотрит девка за спину его, и опять.

- Марьяна.

Глаза растопырила, как чёрта самого увидала.

Не из робких Ефим, а жуть взяла за нутро. Повернулся – никого, и опять к девке.

- Игнат, - смотрит на Ефима Настасья, и кажется ей, будто любимый пред глазами стоит. – Игнатушка, - трогает его лицо сухой горячей рукой. И приятны те касания парню, не хочется отстраняться, пусть и путает его с каким-то Игнатом. Да жар у неё, знобит.