Чёрная слеза Эстервальда

Тень за спиной

Утро выдалось туманным. Авелин медленно стянула белый платок с крынки молока и поморщилась. Скисло. Придётся выйти за пределы Нижнего города на базар, иначе пустую кашу хлебать будет. В муке завелись мерзкие личинки, прогрызли мешки с зерном, а если коровы молоко перестанут давать — храмовая стража сожжёт дотла их бедное поселение.

Проделки-то ведьмовские.

Ведьмой Авелин не была, не веровала в них и в богов, о которых вещает Церковь. Она травами лечила, почти задаром, потому как мало о ней кто слышал. А если и слышал, то молчал. Время неспокойное было — местных знахарок на кострах жгли под томные молитвы.

Кардинал, в расшитой золотом рясе, народ успокаивал: «Ежели колдовство — Божьих рук дело, причиняли бы они вред своим естеством? Коих жгли мы на костре, очищали от проделок демонских, кои кричали, яко бесы злостные, дела вершили здесь нечистые! Чем меньше отпрысков отъявленных, тем скот крепче, тем солнца в меру и дождя в достаток!»

И народ верил, потому как деваться некуда было. Дворцовый переворот, что был десятью зимами ранее, повлёк за собой гражданскую войну: люди, ощутив вседозволенность, опустились до разбоев и насилия, до поджогов и мародёрства. Экономика Эстервальда рухнула, торговые пути превратились в угли, а в скотомогильники сбрасывали тела тех, кого находили.

Ветер поднимал прах и чёрный дым, вуалью закрывая тусклое солнце. Узкие улочки королевского замка пропахли гнилью и свежей кровью. Казалось, династия Винтеркорн падёт, а трон займёт любой проходимец, но всё решилось вмешательством принца, которого доселе держали в тени.

Пало тогда много знатных имён, одно из которых принадлежало кронпринцессе. Амелия, желанная дочь короля Виктора, наследница трона и надежда народа, покончила с собой за сутки до начала переворота. Кардинал Орландо плакал, горькими слезами заливался, отпевая её молодое тело; люди у собора судачили о её страхе перед браком, перед ответственностью, что падёт на юные и хрупкие плечи. Но никто из них не догадывался, что скрывают дворцовые ворота.

Церковь тогда приняла на себя большую часть власти: король Виктор ослаб, дочь любимую похоронив, а сына Элрика, на тот момент принца, женил на чудесной женщине с земель Эстермарх.

Более вестей из замка не было, время там застыло — только сад, взращённый когда‑то Амелией, медленно умирал в тени шпилей собора.

Власть Церкви над короной крепчала, люди нашли свой опиум: былая в своё время демократия превратилась в Божию Волю. На горизонте угасающей жизни появился Филипп, родной племянник короля Виктора. Тогда ещё у совсем юной Авелин мелькнула надежда на династию Винтеркорн, и в тот же момент эта надежда погасла, как и костры под утро на площади.

Приказ — жечь всех магичек. Исполнен он был ловко: ровно в полдень мать Авелин схватила храмовая стража. Помимо неё ещё десяток девушек волочились босиком, надёжным тросом прикованные к повозке, гонимой лошадьми.

Были и те, кого помиловали. Их, как бывалых убийц, поставили на учёт и обязали отчитываться за каждую собранную травинку, за каждый отвар и мазь; оставили жить при церкви, обрили, а на грудь раскалённым железом оставили метку: «ВЕДЬМА».

Горевать о прошлом, думать о будущем — на это у Авелин не было времени. Босыми пятками она ступила на скрипучую половицу, холодная влага окутала тело мурашками. Авелин подумала о тёплой общественной бане на окраине Нижнего города, выдохнула мечтательно и затянула спадающий чулок с бёдер. Изношенные туфли на высокой платформе на ноге держались слабо, но других у неё нет, да и поделом. Главное, ноги не намарать людскими отходами, ко всему остальному Авелин уже давно привыкла.

Убрав волосы в пучок и натянув плащ, девушка наконец вышла в город. Мгновенно чуть с ног её не сбил местный сирота, заставив Авелин тут же проверить глубокие карманы с серебряными монетами. Убедившись, что вся мелочь на месте, она отправилась к порту, где швартуются местные рыбаки. Корзину в руках, покрытую толстой шерстяной тканью, несла осторожно, по сторонам не оглядывалась.

— Вот, от боли головной: здесь ромашка, корень валерианы и мелисса. На ночь пейте, только с водой обязательно! Иначе хуже будет!

Рыбак протянул сеть с уловом Авелин, набрал побольше слюны в рот и сплюнул себе под ноги:

— На спирту!?

— На спирту, господин. Пол-ложки на чашу чистой воды. Спать крепко будете, боль головная утихнет.

— Ну спасибо, травница! — мужчина улыбнулся чёрными зубами и снова сплюнул. — Ты токмо не теряйся! Так приходи, рыбы-то — целое море, не пожалею, угощу!

— Спасибо, господин, — Авелин улыбнулась, прячась за капюшоном. По её спине пробежался холодок, показалось, что следят за ней. — Приду обязательно, как с этой расправлюсь. Прощайте!

На базаре рядом с портом стало чересчур шумно. Авелин только мельком глянула на всё происходящее, в сердце у неё кольнуло, и она ускорила шаг, скрываясь в покосившемся, но родном доме.

— Ишь чего удумал! А ну, кыш отседова! Дел у нас таких не любят, не занимаются таким! — старуха с полной корзиной гнилых яблок замахнулась рукой на разодетого в дублет и шелка мужчину. — Отравить кого надумал ли? Из Церкви ли? Пшёл давай!

Мужчина только ошарашенно по сторонам огляделся, словно защиты ища. Но бабке только кивать стали, а затем в шею прилетел помидор гнилой.

«Не годится так», — подумал мужчина, выпрямился горделиво, по шее широкой ладонью провёл, русые с сединой волосы приглаживая соком стухшего томата. И, словно ничего и не было, шагнул вглубь пропахших дерьмом улочек, к порту. Моргнуть он не успел, как под ногами замелькал мальчишка в ободранной, грязной рубахе и рваных сапогах.

— Барышню нашу ищете, милсдарь? — паренёк шмыгнул носом и рукавом размазал сопли по лицу.

Мужчина глянул на него с печалью, присел на корточки, чтобы в глаза заглянуть.

— Ищу, мальчик. Очень ищу, помощь мне её нужна.

— Видал я её! Токмо где — не припомню, милсдарь! Серебряк, говорят, память освежает!