Черная звезда

Глава 4

* * *

Когда подхожу к ограде верхней усадьбы, на селение уже спускаются сумерки. В предзимье они подкрадываются незаметно, выглядят невесомо, длятся долго. В усадьбе уже смело светится теплым светом окошко. Тут делают так же, как я: все окна за ставнями, одно слюдяное свободно. Ставни при нем есть, но их не закрывают в спокойную погоду, чтобы не пропустить рассвет.

Прямая, наезженная телегами дорога подводит меня к запертым воротам, но ограда невысока и некрепка. Я понимаю, почему. По всему периметру усадьбу опоясывает охранный наговор. Не заклинание, слава Искре. Колдовство деревенское, слабое, работал самоучка. Опорные точки на связанных в пучки маленьких перышках. Отпугнет разве что несмысленных тварей — вроде стада одичавших свиней от огорода или лис от курятника. От человека бесполезно. Раздумываю насчет болезни. А ведь болезнь, пожалуй, наговор отпугнет тоже. Бактерии, вирусы — те же несмысленные твари. Человека с любыми намерениями пропустит. Даст ли при этом сигнал тому, кто накладывал, не знаю. Странновато устроено, пару узлов разобрать не могу, сделано либо хитро, либо не очень логично. Спросить про них, что ли? Впервые вижу такое, кажущееся ненужным, усложнение вязи. Да еще с опорой на самодельные амулеты.

Стучу в калитку. Нет ответа. Пару раз брехает собака. Иду кругом. Усадьба большая, ближний огород тоже за плетнем и за наговором. Территория большая, но в таком наговоре главное — непрерывность. Эльсе знает, что на задах огорода есть калитка в дальние огороды и поля, чтобы не ходить вокруг. На ней может не быть запора, просто деревянная вертушка-щеколда. Там я проникаю внутрь периметра и, поскольку охранного звона не слышу, смело направляюсь к дому. Две шавки на привязи поднимают было лай, но узнают Эльсе — та ходила к тетке Марте, по осени носила с болота кислые ягоды на продажу. Виляют хвостами, стелются. Хороши сторожа!

У Марты рождались только сыновья, четверо. Дочек, чтобы посылать за ягодами, нет. А Эльсе все успевает и всех жалеет. Да тетка Марта еще так посмотрит, что ей не откажешь. Кто из них с дядей Петером настоящий староста, не поймешь. Два из четырех сыновей, средние, живут тут же, в усадьбе, один женат, жена на сносях постоянно, дети мал мала меньше. Некому, короче, целебных зимних ягод тетке принести. Старший ее сын съехал в Бродцы, в деревню у пещерок за рекой, ушел туда в зятья, хоть у нас и не принято так. Самый младший сейчас в орденском замке на послушании.

Прежде, чем стучать в дверь, а то и сразу войти, заглядываю в мизерную щелочку между ставень — через слюду-то ничего не рассмотришь, она не стекло. Так тоже не рассмотришь. Понятно только, что за ставнями комната, в комнате тепло. Спокойно, по-домашнему разговаривают люди. Словно не опустела деревня, словно не ехали мимо телеги с мертвецами. Мне становится интересно, что там за жизнь, я меняю положение, пытаюсь стать на камень, приваленный снизу к стене, нажимаю на ставни пальцами в надежде расширить щель. Поскальзываюсь: кожаные подошвы на обуви в холодную погоду — смерть разведчика. Ставни двигаются и отвратительно скрипят.

— Мама! — кричат в доме басом. — Мама!!! Скорее! Мертвяк в окна лезет!!!

Спрыгиваю с камня, шарахаюсь в сторону и пригибаюсь. Успела уйти с линии атаки вовремя. Ставни с треском распахиваются, в окно вылетает метла, связанная из растопыренных веток и обильно смоченная дегтем, и яростно тычет в пространство. Сопровождается это руганью, женским визгом, детским плачем и словами:

— Я тебе покажу тут шариться! Пшел обратно в могилу! В печь тебя, в печь! Печь огненная мертвую плоть забери и сожри!

— Тетя Марта! — перепугавшись такой реакции, ору из-за валуна не своим голосом (еще бы он был мой, я же совсем не я). — Это я, Эльсе. Я не мертвая, я живая!..

Метла замирает в сумеречном воздухе. Деготь капает на валун и подоконник.

— Побожись! — приказывает Марта.

— Триликим божеством клянусь, я Эльсе, и я живая!

— Иди к порогу и переступи его с молитвой! Чтоб я видела и слышала!

Иду и исполняю. На притолке над порогом рунный след. Нарочно затертая сажей, чтоб чужие не увидели, дегтяная надпись. Не одной молитве тут доверяют, не на одно триликое божество надеются. Переступаю порог. Знаю, что мертвяк под рунным следом не прошел бы. Говорю снова:

— Это я, Эльзе. Родители умерли...

— Заходи в дом, — смягчается тетка Марта, с зажженым жирником вышедшая в темные сени. — Ужин у нас, ужинать будешь?

— Спасибо, тетя Марта. Я недавно обедала. Я молока бы попила. Есть у вас молоко? Можно?..

Лицо хозяйки неуловимо меняется. Но я уже взяла Эльсе в свои руки и под свое руководство. Почти отодвигаю тетку, заставив ее дать мне дорогу, вваливаюсь из сеней в горницу, развязываю шаль. Семья в сборе, только нет самого старосты. Поэтому Марта тут и командует. Дегтяная метла стоит у стены, ставень закрыт на крюк. Женатый сын по ту сторону длинного стола встал за спиной невестки, держит женщину за плечи. У той на руках младенец, за юбку цепляются мальчишки-погодки, еще один уполз под стол.

— Так ты знаешь все? — говорит мне Марта.

— Знаю, — говорю, хотя понятия не имею, о чем она. Но уже начинаю догадываться. — А где дядя Петер?

— С орденскими уехал покойников переписывать, — цедит Марта, нехорошо прищурившись. — Нет его, и не скоро будет.

Неженатый сын встает с лавки и делает шаг к матери, тряхнув кистями рук, словно перед дракой, чуть поддергивает правый рукав.

— Да не мертвяк я, — говорю ему. — Остынь.

— Ты по-хорошему говори, чего пришла, — требует Марта.

— За своим и пришла. Тетя, Марта, где мои коровы?

— У меня твои коровы. И что?

— Нехорошо это, вот что.

— Вместо «спасибо» ты считаться со мной хочешь? Раздуло бы без меня твоих коров от молока, ты же ни доить не могла, ни кормить, ни поить. Дура. Помирала лежала.

— Ты похоронила меня, тетя Марта. Нехорошо так с живыми-то. Ты бы хоть проверила, жива я или померла, сначала.