Черная звезда

Глава 6

* * *

Ходить по лесу ночью в одиночку, вернее, с волками и Чухой, наверняка, тот еще экстрим. Поэтому выхожу не в полночь и не в собачье время в середине ночи, как предлагает Марта, а часа за полтора до утренней зари. К Чухе для управления приспосабливаю вместо поводка кожаный ремень от крупорушки. И вместо ошейника тоже ремень, только поясной, отцовский. Как раз по Чухиной шее. Не хочется мне, чтобы она снова сцепилась с волками. Хотя прекрасно понимаю, что вздумай Чуха ломануть, ни мне, ни моим импровизированным ремешкам эту махину не удержать.

До выхода пытаюсь поспать, но получается плохо. Накатывает нервяк и накладывается на Эльсины флешбеки. До тошноты. Кризис попадания: кто я, где я, зачем я, почему чуть что, всегда сразу я?..

Отпускает меня не скоро.

К тому же, на улице теплеет, печку я напоследок перегрела, и в доме стало душно. Среди ночи слезаю с печи, открываю дверь в сени, чтобы пустить воздуха. Чуха уходит на холод и свободно разваливается под стеной, облизываясь на горшки с мясом. Собачечка второй день питается так, как никогда за всю жизнь не ела. С нервов сажусь поесть. Будем думать, что это впрок. Неизвестно, когда у нас теперь будет нормальная крыша над головой, нормальный очаг и пища. Сейчас моя изба уже кажется мне воплощенным раем. Тут все так прекрасно и удобно устроено, всего много, и чистоту я навела. А домик на заимке — наскоро срубленный сарайчик с травяной крышей. Походный вариант. Отец, правда, смуровал там печку, обмазал глиной. Не любил сажи там, где спит. Хотя без сажи, конечно, в этом мире вообще никак, копоть повсюду, хочешь, не хочешь, а вляпаешься.

На заимке отец, бывало, жил дней по десять. Там бездонное озеро, с мостков сколько ни ныряй, дна не достать. Отец ловил и сушил рыбу, солил и коптил мелкую прибрежную и водяную птицу. Эльсе знает дорогу, потому что не раз и не два носила на заимку соль в коробах. Реально пуд соли брала в лубяной кузов на плечи и перла по лесным тропинкам и болотным кочкам, благо силищи не занимать.

Помня об этом, собираю заплечный мешок без особой экономии, набираю крупы, муки, соленого сала, стругаю окорок, выгребаю остатки сыра. Надеваю теплую одежду и обувь, которые тоже весят немало, раз за разом перекладываю домашние ножи — никакого другого оружия в избе нет, у отца была острога, но она на заимке. Мне и ножи сойдут. Особенно хорош охотничий. Беру все — их три, выбирать еще между ними... Надолго ли ухожу из дома, не представляю, но Эльсе печалится, что надолго. Что, если навсегда?

А в небе, сквозь быстро бегущие облака, всю ночь в раскисшую грязь земли падают метеоры. Те же искры, только иные. Не внутренние, внешние. Небесные, приносящие ледяное космическое железо, чтобы останавливать им чародеев.

Нормально спать не могу даже когда успокаиваюсь. Получается урывками. За ночь трижды выхожу во двор, всматриваюсь в прохудившееся небо: звездопад — это примета, нет? Что за дыру там прорвало, сыплет и сыплет, один раз что-то летело даже со свистом. Там, наверху, все против меня, не иначе.

Эльсе хорошо чувствует время. Нам пора.

Лампадку на полке перед хранителями оставляю гореть. Пусть светит, пока не закончится масло.

Ситуация опять такова, что приходится допускать к выборам и решениям Эльсе. Дорогу к заимке она найдет даже ночью. Серые тени скользят на грани видимости, сопровождают, как тетка Марта обещала. Под сухими папоротниками и между деревьев они вьются бесшумно, но иногда кто-то решает издать звук — тонкий, похожий на скуление вой. Чуха на поводке глухо рычит в ответ и дыбит вдоль хребтины шерсть. Но в целом она ведет себя сдержанно, трусит чуть впереди меня и ругает волков утробными собачьими словами. С половины дороги то ли связь теней с волей тетки Марты ослабевает, то ли они убеждаются, что со мной ничего плохого не случится. Тени пропадают, Чуха перестает рычать. Я отпускаю ее с поводка. Она тоже знает дорогу на заимку, или по запаху догадывается, куда надо идти. Поначалу тропок несколько, но вскоре остается только одна. Чуха уверенно чапает по ней впереди меня.

В лесу пахнет прелью, сыростью, опавшей листвой. Ближе к деревне лес довольно чист — сухостой и валежник выбрали на дрова поселяне. Но чем дальше, тем труднее становится продвигаться. Засыпанная хвоей и палой листвой тропка ведет сначала в малинники, потом во мхи. Светает. Лес становится ниже и стволы его белеют — относительно проходимый хвойник сменяется лиственником, у которого очень неприятная цепляющаяся к подолу молодая поросль, вне тропинки почти непроходимая, а где расстояние между деревьев побольше и между порослью есть просветы, раскинулись ягодники. Сюда летом ходят за черникой и голубикой. Еще дальше клюквенные места. Тропинка струится под ногами, не иссякает. Она виляет, огибает коряги и упавшие стволы, по краю обводит меня вкруг болота. Я иду к небольшому полуостровку на лесном озере, до которого можно добраться через качающийся мох по кочкам и по слаженной отцом гати.

И... я опять понимаю, что Эльсе взяла на себя слишком много. Сидеть на лесной заимке и ждать, пока из Замошья уберется треклятый железный возок — это прекрасно, но, во-первых, совершенно не то, что мне нужно. Потому что я должна отправляться либо в большой город искать своих, либо прямиком к маяку. Во-вторых, ну засяду я в незамерзающих болотах, Чуха будет сутки напролет мышковать, чтоб прокормиться, а я для развлечения — чесать Чуху и вязать из нее носки. Но не бесконечно же. А потом-то что? Если за Эльсе, вернее, за мной в ее теле, устроили охоту, пересидеть пару недель или даже целую зиму на озере — ничего не решит. Рано или поздно окованный возок появится на горизонте жизни Эльсе снова. И скорее рано, чем поздно. А, может, за ней приедет и что-то посерьезнее и поманевреннее того возка.

Окликаю Чуху, останавливаюсь. Сажусь на поваленный ствол, чищу принесенные мне теткой Мартой сваренные вкрутую яйца. Четыре штуки — два Чухе, два мне. Делю с ней пополам испеченную в глиняной сковороде лепешку. Чуха большая, и я большая, нам нужно хорошо питаться. Чуха пьет из лужи, я не рискую. Кто знает, как в деревню пришла болезнь. Кто и чего отхлебнул из какого сказочного копытца...