Черная звезда

Глава 8

* * *

Вечером результаты моих алхимических опытов с местными узлами силы лекарь идет проверять один. Понятия не имею, что он там находит. Как стемнело — из меня выдернули тот железный штырь, который меня продержал до обеда и некоторое время после, и я срубилась на соломенной подстилке, укрывшись своими и чужими тряпками. А Чуха переползла и вытянулась рядом. Лекаря псица признала, он добродушно посмеялся над ее первоначальной попыткой оскалиться, а мне сказал, что знает собачье слово. Наверное, правда знает, потому что пару минут спустя был щедро облизан. А вот Элберту не повезло. На попытке толкнуть меня в плечо, чтобы разбудить, Чуха порвала ему рукав. Эх ты, Чуха, где ты была, когда меня днем объедали? Легла бы поперек подхода, никто бы даже не заглянул.

Протираю глаза. Сердце Эльсе сладко замирает: ах, пришел к ней, красавчик! Щеки алеют, грудь трепещет, даже нет недовольства, что опять не дали выспаться. Я внутренне закипаю и сворачиваю эти восторги: потом, все потом. Никакого приданого, никакого замуж, сначала дела. К тому же, мне видно, что Элберт — рожа и часть пшеничных волос до сих пор в саже, нос картошкой, белозубая улыбка от уха до уха — на самом деле дурак дураком. Теленок. Короче, Эльсе, отдай бразды правления, уймись и уясни, что наши вкусы насчет мужчин категорически не совпадают. Мне тоже нравится лекарь — вот прям мой типаж, только отмыть, что до весны, видимо, нереально, еще подстричь и переодеть. Но я же не стала его выспрашивать, отчего он здесь один. Может, у него семья в другом месте, и там десяток ребятишек, детей-то он по-отечески любит-жалеет. И собак тоже, это важно, Чуха мне не чужая... Поэтому, Эльсе, мы не будем ни на кого вешаться, ни на твои симпатии, ни на мои. Договорились?

Чуха рычит очень громко, и рык у нее нехороший, как на волка. Элберт, прибирая оторванный лоскут, пятится, цепляет деревянную подпорку, неуклюже поворачивается и роняет часть навеса. Чуха громовым басом говорит: «ГАВ», потому что на нас падает верхняя шкура. Я, опомнившись, обеими руками хватаю Чуху за шею и тяну на себя, чтоб не сожрала дурака.

— Ты, это... Где такую псину подобрала? — чуть ли не заикаясь, спрашивает Элберт, лихорадочно пытаясь подмотать рукав и устранить разрушения.

— Нашел, чего спросить, чтоб завязать беседу, — отвечаю.

Говорю сейчас я, сама и за себя, заткнув Эльсе с ее чувствами юбкой. Жаль, что набор слов у меня ограничен деревенским лексиконом, и что-то хитровывернутое мне приходится синтезировать самостоятельно, а то бы я добавила эпитетов:

— Я одна должна была через болото идти, чтобы меня волки съели? Вы же убежали, кузню бросили, людей, кто жив еще оставался, бросили. Ну?

— Я, это... Мертвяки же... Ну, ты же знаешь. Не решаю сам. Как папка с мамкой сказали, так и получилось...

— А сюда ты сам пришел, или от мамки получил и прикатился?

Жених смущается:

— Ну, я... это... сам.

— Тогда говори, чего надо, не мямли. Я хочу спать.

— К нам хотел позвать, на ужин. Там бы, это... поговорили про завтрашний день. Ты же одна теперь? Никто же тебе, ну, того-этого... теперь не помешает жить, как мы той весной хотели?

Очень тактичное замечание от вежливого и воспитанного человека. Дескать все твои родные померли, давай ко мне, кого теперь стесняться. И все это — языком, который словно в узел завязан. Зато ручищи какие, млеет под прессом моей личности Эльсе, но я не разрешаю ей прыгнуть и чмокнуть косноязыкого кузнеца в щеку, потому что она теперь действительно одна и может, наконец, дать волю желаниям. Обломайся, Эльсе. У тебя еще есть я, и я не позволю тебе наделать глупостей. В кузне тебя, того гляди, и правда поставят молотобойцем, и это будет пик твоей карьеры. Невзирая на то, что у тебя теперь приданое.

Элберт просительно протягивает к Эльсе свои великанские грабли, я-то понимаю, что движение ласковое, но Чуху снова подрывает на защиту рубежей моей лежанки, и я едва успеваю ухватить ее за ошейник и повиснуть всем телом — хорошо, ремень снимать не стала.

— Извини, — говорю, угомонив собаку, — но откажусь. Я не хочу есть. Я хочу спать. И я тут не одна, я с собакой, а собака моя тебя почему-то не любит.

— Я, это... ну... тогда пойду, — продолжает мямлить мой жених, окончательно смутившись из-за резкого отказа.

Похоже, инициатива в их отношениях принадлежала Эльсе, а он всегда шел на поводу. Но не забыл ее — и то хлеб.

— Навес нормально подопри, — прошу я. — Не хочу сгореть во сне, если он по твоей неловкой милости упадет на меня и на очаг. И извини меня за резкость, я правда очень хочу спать. Издалека пришла, сильно устала.

— Как пожелаешь, — он разводит своими прекрасными гигантскими ручищами, вызывая внутри Чухи чудовищное клокотание, втыкает столб навеса в землю так, что теперь и три лекаря не выдернут, и уходит.

С поврежденного навеса на меня сверху сыплется какой-то мусор. Когда шаги удаляются, из темноты раздается хитрый негромкий смешок.

— Прогнала, значит, жениха? Смотри-ка, не соврала. Правда ни за кого замуж не хочешь. — И из тени выходит Петер-младший, тетки Марты сын. — А что хочешь? Расскажи мне, неприступная Эльсе.

На этого смельчака Чуха уже не рычит, только громко дышит и недовольно двигает ушами, чуя мое раздражение.

Одолели вы меня, озабоченные. Спать я хочу, что за дурацкие вопросы. Хотя... уже почти не хочу. Сажусь на жесткой подстилке, сбрасываю лишние тряпки, перевязываю на плечах шаль. Этот хоть не мямлит, не нукает, не тпрукает, осознает, что не запрягал. Петер проходит под навес, по-деловому подбрасывает дров в очаг, подвигает Чуху — они, кажется, знакомы, коровы старосты были в стаде — и садится рядом со мной. У него неуловимо раскосые глаза с длинными ресницами, тонкогубая улыбочка чуть на сторону и шрамы на шее под левым ухом, о происхождении которых Эльсе неизвестно. Внешность довольно приятная, но с каким-то подвохом. Взгляд плута и пройдохи. Очень себе на уме этот парень.