Чернее, чем тени

41-50

41.

Ей снился большой зал. Он был слегка похож на комнаты в конспиративной квартире, но Лаванда знала, что это на самом деле, хоть и не понимала, откуда ей известно. Перед ней раскинулись внутренние залы Дворца Культуры, каким он был в свои лучшие годы.

Здесь танцевали. Немые пары кружились под минорные и торжественные звуки вальса: люди разных времён и эпох, разных обществ и положений, иногда, казалось, знакомые друг с другом лишь случайно. Они скользили по узорным плитам пола – так легко, будто тени, – и бесконечными галереями уходили в глубины залов.

Краем глаза Лаванда заметила Феликса с какой-то девушкой в красном платье. Странно они вели себя друг с другом: это было скорее противостояние, чем танец, будто они никак не могли договориться о чём-то важном, но всё равно продолжали вращаться один вокруг другого. Лаванда не стала мешать им и двинулась дальше.

Звучала музыка, и сотни тысяч пар сливались в нескончаемом вальсе: такие разные, но словно бы совсем одинаковые. Лаванда проходила в одиночестве мимо них – невидимо, незаметно для глаз и потому без препятствий. Её здесь будто и не было вовсе, и это было удобно.

Неожиданно из кружащейся толпы вынырнула Софи Нонине, высокая, в длинном чёрном платье, рот ещё чему-то смеялся – чему-то, бывшему там, прежде, – а глаза уже уловили Лаванду и смотрели покровительственно.

Они стояли в метре друг от друга. Метре воздуха и свободного пространства.

– Ну здравствуй, Лаванда.

Она вскинула на Нонине взгляд исподлобья: встречаться глазами почему-то абсолютно не хотелось. Но заговорить, наверно, всё же стоило. Лаванда напомнила себе, что это сон, а значит, ничего не будет.

– Здравствуй, Софи.

Нонине величественно протянула ей узкую кисть:

– Дай руку.

Лаванда дала было, но тут же отдёрнула обратно.

– Зачем? – спросила она с подозрением.

Софи рассмеялась:

– Ну, ты же знаешь, это парный танец. Здесь по-другому нельзя.

Лаванда чуть отодвинулась:

– Я не умею танцевать.

– Я тоже. Это неважно, – и настойчиво повторила. – Дай руку.

Поколебавшись ещё чуть-чуть, Лаванда вложила свою ладонь в ладонь Нонине.

Миг – и они уже кружились в летящем вальсе, сквозь пространство и реальность, а музыка оглушительно грянула, заполняя всё.

Теперь, когда они были так близко, Лаванда не видела больше лица Софи. Зато из-за плеча, укрытого плащом из крысиных шкурок, открывались огромные залы и фигуры людей, то проступавшие из дымки полутени и бликов, то вновь терявшиеся в ней.

– Кто они все? – спросила Лаванда.

– Просто люди. Маленькие и глупые – как все люди на земле. Ничего на самом деле не знают и не понимают и могут только танцевать свой собственный танец – всю жизнь.

– А почему они все парами?

– Потому что в жизни каждого оказывается человек, с которым они будто бы связаны невидимой нитью, и эту нить не разорвать. Часто это бывают влюблённые… Хотя совсем необязательно. Это могут быть и друзья, и просто знакомые, и даже смертельные враги. Неважно, как они относятся один к другому, но с какого-то момента они оказываются завязаны друг на друга, их жизни спаиваются, сплетаются в один узор: где первый, тут же и второй. И поэтому теперь они неразрывная пара и разделяют единый танец.

Мимо них проплыли двое: мужчина в сером городском костюме начала того века и женщина в длинном тёплом платье, с красным шарфом. Лаванда узнала их: обоих она видела на фотографиях.

– Значит, мы теперь тоже связаны? – спросила она.

– Да, Лаванда.

Софи вела её, утягивала в дымчатую бесконечность залов. Софи будто бы точно знала, что делать и как делать. Хотя почему «будто бы» – Софи знала. Софи брала на себя ответственность за все нелёгкие выборы и все перепутья, которые встретятся на дороге. Лаванде оставалось только следовать за её голосом и рукой, только отставить свои мысли и делать, что уже решено до неё, только раствориться и перестать существовать отдельно, и это было бы так легко и просто. Софи хотелось верить, Софи была близким, родным человеком, с которым хочется быть рядом, потому что от него идёт такое приятное тепло, делающее всё остальное неважным. И Лаванда поддалась бы этому, если бы не одно неустранимое обстоятельство.

Она прекрасно помнила, что представившийся ей образ – ложь.

Она прекрасно помнила, кто такая Софи Нонине на самом деле.

Но откуда же та, вторая? Неужели только плод пропаганды и воображения? Неужели её нигде и никогда не существовало?

– Почему Софи? Почему ты такая?

– Какая – такая?

– Почему ты делаешь то, что делаешь? Мои знакомые рассказывали о тебе много плохого. Зачем тебе понадобилось всё это? Я бы…