Чернила на асфальте

Глава 21

В Питере я пропустил половину самого важного. Пока я бегал с блокнотом и рацией, помогая полиции огораживать периметр и выводить людей, Кристоф со Снежной Королевой сражались на земле и в небе против сразу двух чудовищ.

Я был полезен. Даже необходим. Но я был лишь зрителем в главном шоу.

Позже, уже когда я впервые притащился к нему в его ледяной дворец в Эпосе — с бутылкой дорогого вина, потому что в гости с пустыми руками идти некультурно — он, попивая из хрустального ледяного бокала, поведал мне свой маленький секрет. До ужаса простой.

«Знаешь, если очень сильно хочется — можно всё», — сказал он, хитро сверкнув своими белыми, безрадужными зрачками.

Я тогда фыркнул, списав это на пафос и слишком хорошее вино, способное опьянить даже чудовище восьмой категории. Но позже, валяясь ночью без сна, я эту фразу разобрал на молекулы. И понял, что в этой недосказанности — целая магическая диссертация.

«Знаешь, можно всë». Это знание. Не книжное, не руническое, а то самое, детское, животное — что мир подчиняется желанию. Большинство сказочников, напичкавших мозги правилами и классификациями тварей, напрочь его теряют — военизированная структура, всё-таки. Они умеют вычислять коэффициент отношения, формулу усиления руны, но разучились просто хотеть сказку.

«Очень сильно». Объём. Сила. Кристоф в школе слыл неудачником из-за неумения ладить с фамильярами, но его резервуар… Боже, его резервуар был чудовищным. Как чёрная дыра, поглощающая всë вокруг. Чтобы очень сильно хотеть, нужно очень много сил. У Криса они были.

А главное — «хочется». Желание. Вера. Все мы, одарённые, по сути, паразиты на теле Эпоса. Мы тянем из него силу. А Эпос — это сгусток коллективной веры, грёз и страхов. Он буквально соткан из «хочется» миллионов людей. Его обитатели становятся сильнее, если в них верят. Это основа основ. Просто мы, сказочники, слишком заумные. Мы верим в таблицы, в классификации, в регламенты. Наша вера в могущество своего фамильяра ограничена его категорией опасности из бестиария. Мы не позволяем себе поверить, что он может больше. Это ненаучно. Это не по уставу.

Что же до меня... Чёрт возьми. Сейчас, глядя на хрупкую фею в перламутровом платье, стоящую между мной и богоубийцей в человеческом обличье, я был готов отбросить всю эту заумную хрень. Все таблицы. Весь устав.

— Моргана... — мой голос сорвался с губ хриплым стоном. Каждое слово давалось так трудно и больно, будто я выплёвывал осколки собственных рёбер. — Я в тебя верю.

Это не было заклинанием. Не было руной. Просто констатация факта, выжженная в подкорке болью, бессилием и той самой, новой, ещё не осознанной до конца важностью. Важностью её в моей жизни.

И в тот же миг я ощутил, как между нами — от моей еле-еле затянувшейся груди к её изящной спине — протянулся силовой канал. Тонкий, горячий, мелко дрожащий, будто паутинка на ветру. Последние капли того, что звалось «даром Марка Белова», устремились к ней. Мой резервуар вывернуло наизнанку. Пустота, наступившая вслед, была такой тотальной, что я чуть не отключился.

Но я видел результат.

Моргана не стала больше, не засверкала ярче, она просто... уплотнилась, что ли. Её маленькие, изящные крылышки, до этого почти декоративные, расправились с едва уловимым звоном серебряных колокольчиков. Она всё ещё была хрупкой феей, но теперь в этой хрупкости читалась не уязвимость, а опасность отточенной оружейной стали.

Я перевёл взгляд на лицо Альберта, где смешались ярость, недоумение и лёгкий шок — это напрочь выбивалось из его холодной, рассчитанной до мелочей картины мира.

— Как вам такое, Аркадий Романович? — выдавил я, и улыбка, растянувшая мои губы, была солёной от крови.

— Немыслимо… — прошептал Барон, и в его голосе впервые зазвушало что-то, кроме холодной уверенности. Что-то вроде оскорблённого профессионализма. — Щенок! Она не твой фамильяр! Это...

— Да, — кашлянул я, чувствуя, как тёмные пятна пляшут перед глазами. — Но я от неё без ума. Иногда, — я поймал его взгляд, — этого достаточно.

От ярости его перекосило. Рука его дёрнулась к Моргане, а с пальцев сорвался разряд молнии. Однако он был уже не такой мощный, как тот, что пробил нас с Колобком. Новый был ослабевшим, дрожащим. Потому что где-то там, в «Оружейном», наши уже хорошо потрепали его бога грома.

Моргана не стала уворачиваться. Она взлетела. Взлетела!

Волшебница из Камелота грациозно вспорхнула с крыши, как колибри, описав над самым краем пропасти почти мёртвую петлю. Фиолетовая молния прошла в сантиметре ниже, ударив в стену башни высотки и оплавив кирпичную кладку в пятно чёрного стекла.

А Моргана уже зависла в воздухе. Её крылья трепетали, удерживая её с невозможной, бросающей вызов земной физике стабильностью. Она посмотрела на Барона, сузив взгляд, и запустила в него шаром пурпурной энергии.

Это была его же сила, пропущенная через призму её собственной, древней магии Авалона. Шар летел неспешно, похожий на каплю яда или ртути, оставляя за собой в воздухе дымный, сияющий шлейф.

Барон отбил его щитом из сплетённых молний. Раздался шипящий, противный звук, как от раскалённого металла, опущенного в воду. И начался смертельный танец.

Руна, вторая, третья — отправлялись в мою фею, оставляя в воздухе горячие следы, будто летели трассиры. Барон был воплощением системности, расчёта, вековых знаний, выверенных до джоуля. Каждый его разряд был идеален с точки зрения магической динамики. Каждый щит — образец энергоэффективности.

А Моргана дралась как подобает сказочной фее и сестре великого Короля Артура. То есть — непредсказуемо, дерзко, с отчаянной импровизацией. Молнии летали зигзагами или вспыхивали уже в опасной близости от оппонента. Она не пробивала щиты, она их обтекала. Её атаки не били в лоб, они отражались от мокрого бетона, чтобы ударить сбоку. Она сыпала в него не сгустками силы, а облаками ослепляющей перламутровой пыльцы, заставляя его терять фокус. Она использовала всё: дождь, ветер, блики на стёклах соседних высоток, тени от грозовых туч.