Чернила на асфальте

Глава 22

Я не мог ничего поделать — только стоять и смотреть. Сжимать кулаки от ужасного чувства бессилия. И верить. Верить в неё всеми оставшимися силами, каждой клеткой своего избитого, поломанного тела, каждым обрывком души, которая отказывалась принимать, что Женьки больше нет. Я посылал эту веру по тому самому, почти оборвавшемуся каналу, в который уже нечего было качать, кроме этой самой голой, отчаянной веры.

В мерцающем красном зареве, которым вспыхнул фолиант, тут же закрутились блёстки перламутра. Свет ударил в Моргану. Она вскрикнула — коротко, резко — и её тело выгнулось. Крылья распахнулись во всю ширь, заливая всё вокруг радужным сиянием. Из её пальцев, из её глаз, из самых кончиков крыльев сила хлынула обратно в фолиант, а через него, затем через Шинсуке — снова ей, но уже в трансформированном виде.

Попытавшись напрячь мифическое зрение, я получил такую порцию слепящего света, что меня аж обожгло. Я осел на асфальт, подхваченный Колобком, и протирал глаза. Чувствую, если бы я вчитался в потоки — у меня бы перегрелся мозг. Даже видеть это было больно.

Шинсуке кричал, но не отпускал. Он был проводником, живым шунтом, через которого яд превращался в лекарство — опасное, смертельное, но контролируемое. Длилось это целую жизнь. Или несколько секунд..

Свет погас. Фолиант с глухим стуком захлопнулся. Шинсуке откинулся на спину и лёг на асфальт, моргая расширенными глазами, дыша часто и поверхностно. Его рука, лежавшая на шее Альберта, была покрыта фиолетовыми ожогами-узорами, но сами руны Барона потухли навсегда.

А Моргана... Моргана стояла. Она была жива. Дышала. Но теперь она была совсем другой.

От неё исходило физически ощутимое давление, сжимающее барабанные перепонки и вызывающее уколы в боку. Воздух вокруг неё искривился, как над раскалённым асфальтом в зной. Её крылья, всегда казавшиеся почти невесомыми, теперь выглядели массивными, каждая линия отливаясь и перламутром, и металлом, способным перерезать сталь. В её глазах, всегда таких ясных и насмешливых, плясали отголоски чужих гроз.

На моей руке, на чудом уцелевших часах, раздался настойчивый громкий писк. Я посмотрел на экран. Цифры мигали, сменяя друг друга, пока не застыли на одной-единственной отметке, яростно-красной и обрамлённой значком черепа.

Восьмой уровень опасности. Катаклизм.

***

Зал Совета сотряс ещё один удар. И ещё один. Они сливались в единый оглушительный рокот, под который трещали балки и сыпалась штукатурка.

Алая Королева парила перед своим хозяином, её веер был давно утрачен, а изящные руки раскинуты в стороны. От её ладоней отходили бесчисленные карточные щиты — валеты, дамы, тузы — складываясь в причудливую, хрупкую на вид, но отчаянно прочную мозаику. Каждая молния, бившая в это живое заграждение, прожигала дыру, превращая карту в пепел, но на её месте тут же вырастала новая, вытягиваемая из самой воли Мезерова и силы Эпоса.

Но ресурс не бесконечен. Особенно когда против тебя — бог.

Разряд, прорвавшийся сквозь ослабевший барьер, ударил не в щит, а в саму Королеву. Она не вскрикнула. Просто замерла на мгновение, её фигура задрожала, словно изображение на плохом приёмнике, а затем начала расплываться, таять в золотистом тумане, возвращаясь в Эпос — насильно, болезненно.

Исчезновение фамильяра отозвалось в Тарасе Анваровиче, как разорванная артерия. Он ахнул, больше от шока, чем от боли, и колени его подкосились. Он рухнул на мокрый от воды и крови мрамор, пытаясь удержаться на локте, но тело не слушалось. Из носа, ушей, уголков глаз струились алые полосы — цена за щит, который на секунду сдержал неудержимое.

— Тарас! — крикнула Арина, отрываясь от своей внутренней битвы с пророческими кошмарами. Она метнулась к нему, скользя по полу, а Алиса уже была там, её прозрачные руки легли на обугленный мундир Воеводы, пытаясь стабилизировать бушующую внутри него магическую бурю — последствия насильственного разрыва связи. — Держись! Ты должен держаться!

Юдин не обернулся. Он слышал падение Мезерова, чувствовал, как защита ослабевает... И уже не мог дать слабину сам. Сквозь дыру в потолке на него смотрела маска Райдзина, и в её немом рёве читалось торжество. Барабаны-тайко гремели, призывая финальную, сокрушительную кару.

Владислав Эрнестович глубоко, медленно вдохнул. Воздух пах грозой, смертью и пылью его рушащейся империи. Он посмотрел на посох в своих руках — древний, потёртый, увенчанный знаком Велеса. Символ власти, которой он так и не научился пользоваться так, как хотел. Символ долга, который сейчас весил больше горы.

Он сжал дерево до хруста в костяшках.

— Во имя всего… — его голос, обычно такой размеренный и твёрдый, прозвучал тихо, но каждый слог отдавался эхом в звенящей тишине зала. — Ради чего я принял этот посох… чего пытался добиться, пусть и неумело… — Он поднял голову, встречая взгляд божественной маски. — Я прошу силы. Не своей. Силы пойти тёмными тропами. Пройти по Нави, где бродят тени забытых богов и первозданный ужас. И осветить этот путь для всех, кто держит оборону сегодня... — Юдин поднял голову, выдохнул, и голос его теперь гремел громче, чем все раскаты. — Сегодня я сражаюсь за волю настоящего Бога Грома! И освещаю путь на Грозовой Перевал Велеса всем, кто выстоял!

Посох в его руках взорвался светом — ослепительно-белым, пронизывающим и очищающим. Он бил из набалдашника, пронзая дыру в потолке и уходя в самое сердце чёрной тучи, в самое нутро призванного бога.

В тот же миг Юдин почувствовал, как где-то там, в осаждённой Москве, вспыхивают десятки, сотни точек силы. Не сказочников, а тех, кого недавно звали «экстрасенсами», «мистиками», «одержимыми» — одарённых, пробуждённых реформами. Вольных пророков, скрывавшихся в тени или служивших новой аристократии.

Они услышали зов Высокого Созидателя и откликнулись на него щепотками своих сил. Искрой веры. Надеждой. Эти искры, эти капли веры тысячи душ, помноженные на древнюю силу посоха Велеса, хлынули в Юдина неудержимым водопадом.