Чернила на асфальте

Эпилог

За этот год в огромном мраморном кругу под куполом «Оружейного» побывали многие. Снежный Король, взирающий на Совет со смесью скуки и превосходства. Немецкий Барон, мечтавший узурпировать всю магическую власть в стране. Даже японский бог грома, чьё присутствие отозвалось трещинами на самых древних камнях. Зал Совета пережил самый тёмный час с момента формирования Нового Ордена в середине прошлого века.

Но что удивляло меня по-настоящему — так это не память о тех битвах, а то, как быстро смогли стереть их следы. Благодаря слаженным усилиям фракции ремесленников и, главное, жгучему желанию самих Высоких заседать в тепле, сухости и блеске, а не среди руин, весь «Оружейный» был восстановлен за одну, невероятно напряжённую рабочую неделю. От трещин не осталось и намёка, мрамор сиял, а в высоких окнах снова играли солнечные зайчики. Словно ночи ярости и грома никогда не было. Только тишина здесь была теперь иной — натянутой, как струна после мощного аккорда.

Сегодня Совет собирался в почти полном составе. Пустовало лишь два кресла Высоких: Архивариуса и погибшего Стража. А в центре этого круга, на том самом месте, где стоял когда-то Кристоф, а затем и сам Райдзин, стоял я.

Прямо, по стойке «смирно», в парадном кителе, который за неделю успели зашить и выгладить до хруста. На груди уже красовалась новая, ещё не успевшая нагреться от тела планка — знак старшего офицера внутренней безопасности. Но повод был не для неё.

Передо мной, в полном облачении, с посохом в руке — новым, ещё пахнущим свежей резьбой по ясеню, — стоял Владислав Эрнестович Юдин. Его лицо, ещё не до конца оправившееся от того перенапряжения, было строгим, но в глубоко посаженных серых глазах читалось редкое, глубокое уважение.

— Старший офицер внутренней безопасности, агент Службы Расследования Сверхъестественных Преступлений Марк Сергеевич Белов, — его голос, усиленный акустикой зала, звучал торжественно. — За проявленные личное мужество, исключительную решимость, стратегическое мышление и верность долгу в ходе ликвидации угрозы восьмого уровня, известной как «Японский инцидент», а также за раскрытие заговора внутри Ордена Сказочников России...

Он сделал небольшую, но весомую паузу. Воздух в зале замер. Я чувствовал на себе десятки взглядов: оценивающих, одобрительных, завистливых, просто любопытных.

— ...Совет Высоких Пророков постановил наградить вас медалью «За защиту реальности» второй степени, — Юдин взял со стоявшей рядом бархатной подушки массивную медаль на широкой муаровой ленте цвета спелой сливы и ночного неба. Его пальцы, привыкшие к тяжести посоха, легко прикололи её мне на грудь, рядом с уже имеющимися скромными знаками отличия. Металл был холодным. — И особым наградным кортиком.

Следом он принял из рук Высокого Созидателя Грошева узкий кожаный футляр. Черты лица Леонида Петровича не стали приятнее, но в кои то веки напоминали мне не крысу, а кого-то менее противного — например, мангуста.

Раскрыв футляр, Юдин извлёк клинок. Это был не просто кортик. Лезвие из синей дамасской стали отливало призрачным перламутром, а на эфесе, вместо привычного орла, был вырезан стилизованный знак Велеса, переплетённый с рунической вязью Даждьбога. Оружие-символ. Оружие-признание.

Я принял его, ощутив приятную тяжесть в ладони. Пятка каблука моих начищенных сапог отбила чёткий удар о мрамор.

— Служу России! Служу Ордену Сказочников! — мой голос прозвучал громко, ровно и без дрожи. В нём была уже не просто строевая выучка, а настоящее убеждение.

Такой же медалью, но уже первой степени и с траурной лентой, посмертно награждали Евгения Викторовича Астраханцева, известного нам как Коршун. Награду принимала Медуза.

Её вызвали из Эпоса в Зал общими силами. Она предстала не в боевом, а в странном, торжественном облике: её змеи были убраны в сложную причёску, напоминающую диадему, а вместо чешуйчатого облачения на ней было нечто вроде длинного, струящегося платья цвета морской глубины. Она парила в центре круга, безмолвная, с лицом, застывшим в бесстрастной маске скорби, которую только она одна могла носить с таким достоинством.

Горгона взяла футляр с медалью своими холодными пальцами. И тогда, впервые за всю историю Совета, в этом круге прозвучал доклад фамильяра. Голос её был похож на тихий шелест песка, но слышал его каждый присутствующий.

— По просьбе моего... партнёра, — она сделала едва заметное ударение на последнем слове, — я беру на себя смелость передать эту награду вдове. Для вручения лично.

В зале пронёсся сдержанный шёпот. Я стоял, ощущая, как под кителем холодеет кожа. Вдове. Женька... был женат. Он ни разу не обмолвился. Ни намёком. Всё, что у него было — это служба, дело, наш с ним седьмой отдел. И где-то там, в параллельной, нормальной жизни, которую он тщательно скрывал, его ждала женщина. Та, что теперь ждёт посмертной награды за мужа, которого, возможно, так до конца и не понимала.

Медуза, встретившись со мной взглядом на долю секунды, дала едва заметный кивок. Знаю. Он просил никому не говорить. И растворилась в воздухе, унося с собой футляр и наше общее, горестное изумление.

Я вернулся на свой пост — теперь уже пост старшего офицера — и встал по правую руку от массивного кресла Высокого Воздаятеля. Глеб, не оборачиваясь, лишь слегка склонил голову в мою сторону, привычно сверкнув лысиной. Я поймал его взгляд, брошенный исподлобья. В нём не было обычной усмешки или усталой раздражённости. Только гордость. Суровая, без слов, но оттого ещё более весомая. Гордость командира за своего солдата, который не подвёл в самый тёмный час.

После награждения Владислав Эрнестович снова взял слово. Его лицо омрачилось.

— С глубоким сожалением вынужден констатировать, что в ходе отражения атаки на город погиб, защищая мирных жителей у станции метро «Кропоткинская», Высокий Страж Валерий Олегович Зарайцев. Его доблесть и самопожертвование навсегда останутся в летописи Ордена. Объявляю минуту молчания.