Чернила на льду

Глава 2

Вода в заливе была ледяной, серой и абсолютно равнодушной. Как и всё в этом городе.

Кристоф сидел на берегу и сжимал в руке горсть плоских камней, вспоминая, как докатился до такой жизни.

Размах. Бросок. Камень, неуклюже перевернувшись в воздухе, плюхнулся и почти сразу пошёл ко дну.

***

Бульк. Плеск воды приятно отозвался в ушах.

Первый год в общине. Душный спортзал пах старым деревом и пóтом. Другие ученики, все на год-два младше, уже вовсю отрабатывали связки с фамильярами — кто с кикиморами, кто с домовыми. Кристофу же снова и снова приходилось выводить пером кривую линию концентрации. Рука дрожала от напряжения.

— Смотри-ка, недоросль опять черкает, — раздался сзади насмешливый голос. Дима Казаков, этакий принц их курса, потомственный сказочник из старинной семьи, опёрся о его стол. — Думаешь, если буковки красивые, так Колобок у тебя заговорит?

«Недоросль». Стандартное прозвище для таких, как он. Для тех, чей дар застыл на полпути. Кто может лишь черпнуть энергии Эпоса, но никогда не сможет стать настоящим Сказочником. Слово обжигало сильнее, чем чернила, смешанные с кровью.

— Отстань, Казаков.

— А что это у тебя? — Дима ловко выхватил из-под его пера листок. На нём среди клякс и помарок неумело проступал контур человека в остроконечном капюшоне. — О, Бэтмен! Мечтаешь? Ха-ха-ха! Он слишком молод для Эпоса, неудачник! Тебе только Колобок в пору, да и тот, гляди, сбежит!

Что-то внутри Кристофа громко щёлкнуло. Он вскочил с места и, не помня себя, со всей дури ткнул кулаком в ухмыляющееся лицо Казакова. Громко хрустнуло. Кристоф не успел понять, нос ли это Димы или его собственные кости, как на него набросились двое дружков обидчика.

В следующий момент Кристоф уже лежал на липком полу, пытаясь прикрыть голову руками, а в ушах стоял оглушительный звон и смех. Недоросль.

***

Бульк. По водной глади пошли круги.

Ему было двенадцать. Илья Сергеевич, скрепя сердце, выдал ему пропуск на самостоятельное перемещение по городу. «Только, смотри, без глупостей, Крис. И ни в коем случае не пытайся выйти на контакт с семьëй».

Он и не пытался. Только стоял в толпе у входа в обычную школу на другом конце города, втиснувшись в безликую массу родителей. И ждал.

Вот и она. Мама. Постаревшая за эти два года. Седина в волосах, больше морщин у глаз. Рядом —сестра Кристофа, Мария. Ей уже пятнадцать, она почти взрослая. Мама поправляет ей воротник блузки, гладит по волосам, что-то говорит, суёт в руку свёрток с бутербродами. Мария морщится, но целует маму в щёку перед экзаменом. На удачу, как было принято у них в семье.

У Кристофа в горле встал ком. Он наблюдал, как мама уходит, и потом ещё час брёл за ней на почтительной дистанции, словно настоящий шпион. Потом мама зашла в «Копеечку». Кристоф прильнул к витрине. Она подошла к стойке с выпечкой и взяла два пакетика его любимого печенья «Утреннее». Того самого, с которым он когда-то пил чай перед школой.

Она помнит. Слёзы выступили на глазах сами собой, предательски горячие и солёные.

Он сделал шаг к двери, рука сама потянулась к ручке... и замерла. Правила. Запрет. Его новый мир, полный крови, чернил и насмешек. Он не имел права тащить эти уютные, пахнущие кофе и печеньем моменты прошлого в своё вонючее настоящее.

Кристоф развернулся и побежал, не разбирая дороги, пока не упёрся в холодную стену чужой парадной, где его настигли рыдания.

***

Бульк. Брызги долетели до его ног, намочив края штанин.

Тринадцать лет. Невероятно, но Дима Казаков стал его другом. Вернее, так: после той драки Дима, с загипсованной рукой, явился к нему в комнату и заявил: «Драться кулаками — это по-деревенски. Надо было фамильяров вызывать. Но раз уж ты бездарь, придётся тебя хоть немного научить. А то опозоришь весь курс».

А потом совместные тренировки, парные задания, первый случайный Разрыв Эпоса прямо во дворе Дома общины… так и снюхались.

Теперь они ужинали на шикарной кухне в квартире Казаковых. Хрусталь, дорогая посуда, мама Димы, улыбающаяся и красивая, подкладывала Кристофу котлет. Он чувствовал себя гадким утёнком в этом гнёздышке благополучия.

— Так что у тебя там случилось с Морозко? — с набитым ртом спросил Дима. — Пол-этажа в снегу, все окна заледенели, а учителя в молчанку играют...

Кристоф ковырял ложкой в тарелке с борщом. Кожа всё ещё чувствовала ледяные прикосновения, а живот отзывался тупой болью после встречи с навершием посоха сказочного волшебника.

— Он хотел меня убить.

— Опять? — Дима фыркнул, чуть не поперхнувшись. — Ну ты даёшь... Это какая уже попытка?

Дима говорил о попытке вызвать фамильяра, соответствующего ступени. Но Кристоф всегда брал высоко — Иван-дурак, Князь Гвидон, богатырь Руслан и Золотой Петушок не дадут соврать. Он отвёл взгляд в тарелку, где красный борщ напоминал ему об их пролитой волшебной крови.

— Это пятая.

Дима присвистнул, а его отец, сидевший во главе стола, скептически хмыкнул, не отрываясь от газеты.

***

Бульк. Нахлынувший ветер взволновал воду, и в этой ряби Кристофу причудилось самое свежее воспоминание. Буквально три дня назад.

Он шёл по коридору к кабинету Ильи Сергеевича, чтобы получить последний инструктаж перед экзаменом. Дверь была приоткрыта, и из щели лился свет и сдержанные, но напряжённые голоса.

— ...Этот парень — бездарь, Илья. Я не понимаю, почему ты с ним так носишься. — Узнаваемый хриплый бас Симона Васильевича, временного преподавателя бестиария.

Он начал вести уроки только в последнее полугодие, когда Марина Леонидовна ушла в декрет. Среди учеников больше известен, как «Сим» — строгий, своенравный, страшный как чёрт... но практикующий сказочник с самым большим счётом убитых тварей в местах разрывов Эпоса. На следующий день он должен принимать у них экзамен по своему горячо любимому предмету.