Чёрное Наследие Малфоев

Глава 7.

Сириус отряхивался от снега и его хохот был искренним. Не потому, что было смешно быть облитым снегом. А потому что она сделала это идеально. Не расплакалась, не убежала, не стала метать снежки в ответ. Она использовала магию — элегантно, молниеносно, с убийственной точностью. В этом ответе был весь её характер: холодный, расчётливый, блестящий и чертовски дерзкий. Он проиграл эту дуэль, но ему это нравилось. Нравилось, что она не сломалась. Что она ответила. Это была не победа над ним, а признание его как равного соперника. И в этом был кайф.

Пока он шёл к замку, смех постепенно стих, сменившись привычной для него дерзкой маской для Питера и задумчивым молчанием для Римуса. Но внутри бушевало. Он думал не о насмешках, а о ней. О том, как она стояла в снегу — гордая, разгневанная и невероятно красивая в своей ярости. Это был не расчётливый холод Малфоев, а живой огонь. И он его разжёг.

Он ретроспективно копался в том дне в Хогсмиде, когда всё началось. Почему он её остановил? Потому что увидел её выходящей из "Трёх метёл" с тем самым пустым, надменным лицом, но с тенью чего-то сломленного в уголках глаз. И он вспомнил ту сцену с Беллатрисой в пустом классе. Вспомнил свой собственный дом, свою мать с её ледяными взглядами и отточенными до брутальности словами.

Он остановил её не чтобы подколоть. Остановил, потому что в тот момент увидел не Малфой, а зеркало. Девушку в золотой клетке, которую бьют за малейшую провинность. Он ненавидел эту клетку. Ненавидел свою. И предложение научить её драться... это был вызов. И ей, и системе. Это был жест бунтаря, протягивающего руку другому узнику, пусть и из соседней, враждебной камеры.

Сначала это была игра. Посмотреть, как далеко может зайти ледяная королева. Сломать её надменность. Но что-то пошло не так. Он увидел не надменность, а яростную, упрямую концентрацию. Увидел, как она впитывает каждое слово, каждый приём, с жадностью утопающего. Увидел в её глазах не высокомерие, а ту же самую, знакомую до боли ярость — ярость загнанного зверя, который решил, что с него хватит.

И он... зауважал её. Это было непривычно и раздражало. Уважать Малфоя? Это казалось предательством самого себя, своих принципов, Джеймса. Он пытался заглушить это уважение насмешками, провокациями. Но оно оставалось.

А потом началось что-то другое. Он ловил себя на том, что ждёт их встреч у озера. Что ему нравится, как она хмурит брови, когда концентрируется. Как тонкая улыбка трогает её губы, когда у неё получается сложный контрудар. Она перестала быть абстрактным "Малфой". Она стала Ауророй. Сложной, опасной, непонятной и чертовски притягательной. И это приводило его в бешенство. Он метался. В гостиной Гриффиндора он был громче всех, смеялся над шутками Джеймса, строил планы розыгрышей — пытался впихнуть себя обратно в удобную, простую кожуру Сириуса Блэка, забияки и верного пса Поттера.

Но это не работало. Он видел, как Джеймс счастлив с Лили, и это радость другу смешивалась с каким-то глухим, непонятным чувством тоски. У него не могло быть такого. Его выбор — Аурора Малфой — был билетом в ад со всех сторон. Со стороны его семьи, хотя ему было плевать, со стороны её семьи, а вот это уже смертельно опасно, со стороны его же друзей.

«Тогда зачем? — спрашивал он себя ночами, глядя в темноту. — Если никаких тренировок, никаких разговоров... если вернуться к старому — к подколам, взаимному раздражению, к этой удобной, безопасной ненависти... Почему мысль об этом кажется таким разгромом?»

Потому что это было бы отступление. Признание, что всё, что было между ними — этот странный альянс, это немое понимание, это электричество в воздухе, когда они были рядом — было ошибкой. А он ненавидел признавать ошибки.

Он пытался разобраться в своих чувствах, как в механизме мракоборного артефакта.

Влечение? Да, безусловно. Она была красива той холодной, отточенной красотой, которая обещала скрытый огонь. Интерес? Ещё бы. Она была самой сложной и опасной головоломкой, с которой он сталкивался. Раздражение? Абсолютно. Её перепады сводили его с ума. То она почти улыбается ему у озера, то смотрит сквозь него в коридоре, как будто он пустое место. «Решили же всё!» — хотелось крикнуть ей. Но они ни о чём не договаривались и не решили. У них не было договора, никакого решения. У них было... что-то, что не имело названия.

Именно это "что-то" и не давало ему покоя. Это было сильнее влечения и раздражения. Это было узнавание. Когда он смотрел на неё, он видел себя — того, кто вынужден носить маску, того, кто борется против предназначенной ему роли. Они были врагами по всем статьям, но в этой одной, главной войне — войне за собственное "я" — они были на одной стороне.

И вот теперь она снова меняет правила. "Чёткие границы". "Инструмент камуфляжа". Холодные, расчётливые слова. Часть его взорвалась от ярости. Он был для неё тактической единицей? Переменной в уравнении?

Но другая, более трезвая часть — та, что выросла в доме Блэков и научилась читать между ледяных строк, — поняла. Это была её защита. Её способ остаться в игре, не сломавшись. Она не отталкивала его. Она... разъединила. На своих условиях. И в этом был её ответ на его вызов. Не "уйди", а "играй по моим правилам, если хочешь остаться рядом или выжить".

Он принял это. Потому что альтернатива — полный разрыв, возврат к пустой, бессмысленной вражде — была хуже. Потому что даже в этой холодной схеме оставалась лазейка. "Периодические пересечения". "Поддержание видимости".

«Ладно, Малфой, — подумал он, глядя ей вслед после их разговора на башне. — Играем по твоим правилам. Только камуфляж. Только стратегия».

Но он знал, что будет нарушать эти правила. Неявно. Взглядом, который будет задерживаться на ней на секунду дольше, чем нужно. Случайным, но точным комментарием, который покажет, что он всё ещё видит не "инструмент", а её. Он будет играть в её игру, но вести свою. Потому что эта "переменная" по имени Аурора Малфой стала для него единственной реальной, острой, живой точкой в мире, который всё чаще казался ему театром с плохо прописанными ролями. И отказываться от этой реальности, даже самой опасной, он не собирался.