Чёрное Наследие Малфоев

Глава 10.

Сон Ауроры был беспокойным и рваным. В нём сплетались обрывки дня: добродушный смех профессора Флитвика оборачивался шипением пролитого зелья, а ледяной взгляд Снейпа скользил по её чертежу, будто поправляя невидимые ошибки. Она металась в этих тенях, ища дорогу, которой не было. Она вырвалась из сна не от звука, а от ощущения. От тихого, ледяного присутствия, повисшего в самой гуще темноты. Оно было плотным и неподвижным, как вода в Черном озере за стенами.

Аурора открыла глаза. Спальня тонула в привычном полумраке. Свет из круглых окон, пробивавшийся сквозь толщу воды, окрашивал всё в призрачные зелёные и сизые тона. Воздух был наполнен ровным, тёплым дыханием спящих соседок — мирный звук, от которого обычно становилось спокойно. Но сейчас его уютный гул лишь подчёркивал жуткую тишину, натянутую, как струна.

И тогда она увидела. На тумбочке из тёмного дерева, прямо у её изголовья, лежало письмо.

Оно появилось бесшумно, без совы, без стука. Просто было. Белый конверт из плотного пергамента казался кричаще-чужим на фоне потертого лака. Он лежал неподвижно и ровно, как надгробная плита. Даже в этом подводном свете она узнала мелкий, изысканный герб. И почерк. Вычурные, безошибочные буквы, складывающиеся в её имя: Ауроре Малфой.

Люциус.

Сердце резко рвануло и забилось где-то в основании горла, громко, предательски громко в этой всепоглощающей тишине. Весь её мир сузился до этого белого прямоугольника. Она затаила дыхание, вжалась в подушку. Никто не проснулся. Послание было только для неё. Медленно, боясь скрипа пружин, она приподнялась на локте. Рука сама потянулась к конверту. Пальцы коснулись пергамента — он был обжигающе холодным, будто его только что вынули из ледяных глубин озера. Печати не было. Конверт легко раскрылся под её дрожащим прикосновением, словно ждал этого. Внутри лежал один лист. Тот же безжалостный, изящный почерк. Чернила отливали тусклым серебром в зелёном свете, словно яд.

«Аурора.

Надеюсь, ты выспалась. Тебе понадобятся силы. И ясность ума.

Время игр и отсрочек закончилось вместе с моим терпением. Скоро я заканчиваю Хогвартс, и мне неприятно думать, что оставляю после себя… неопределённость. В лице собственной сестры.

Твой маленький проект с ожерельем обрёл цель. Артефакт следует направить на профессора Филиуса Флитвика. Не делай это лицо. Я знаю, он тебе симпатичен. В этом и смысл. Его снисходительность к грязнокровкам и его упрямый нейтралитет — пятно. Пятно, которое я намерен стереть перед своим уходом. Аккуратно. Чтобы все, особенно те, кто мнит себя в безопасности, поняли: защит нет. Ни у кого. Не вздумай испытывать на прочность моё внимание к деталям. В ожерелье вплетён «След Верности».

Если сила порчи будет хоть меньше расчетной, если в нём окажется малейшая защита или отсрочка — я узнаю. И последствия коснутся не только тебя. Снейп провалил контроль. Твоя гриффиндорская подружка окажется в поле зрения тех, чьё внимание для неё смертельно.

Понятно? Срок — до моего выпускного бала. Я хочу видеть результат своими глазами. Считай это своим выпускным экзаменом. Экзаменом на право носить нашу фамилию.

Не подведи семью. Или докажи, что ты в ней чужая.

L.»

Аурора замерла. Буквы «гриффиндорская подружка» впились в сознание, как раскалённые иглы. Всё внутри оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Лили. Он знал про Лили.

Вокруг царил всё тот же мирный полумрак. Зелёный свет от озера медленно ползал по стенам, отражаясь в стекле фоторамки на дальней тумбочке. Ровное дыхание соседок звучало теперь не как утешение, а как отдалённый, безразличный шум — будто она слушала его из-под толстого слоя воды. Она была одна. Совершенно одна в этой комнате, полной спящих людей, с этим ледяным листком в руках.

Как? Они были так осторожны! Встречи в закоулках библиотеки, где пыль висела в лучах света, шёпот, заглушаемый шорохом страниц. Письма? Разве что взгляды… но она всегда вовремя отводила глаза. Кто-то рассказал. Мысль ударила её, лишив воздуха, как внезапный удар под дых.

Снейп. Он был зол на неё после их ссоры. Что, если в отместку, чтобы напомнить о её месте, он намекнул Люциусу? Не прямо, а намёком, ядовитой фразой, брошенной вскользь. Этого хватило бы. Люциус умел складывать пазлы из полунамёков.

Или они с Лили всё-таки где-то допустили оплошность? Может, кто-то увидел, как они вместе смеялись у границы Запретного леса, их лица, освещённые осенним солнцем? Это не имело значения. Имело значение то, что Люциус теперь знал. И использовал это. Лили стала крючком, зацепкой, слабостью. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Первоначальный шок сменился тошнотворной, липкой волной страха, но не за себя. За ту, чьё имя теперь было вписано в эту записку ядовитыми чернилами. Она с силой зажмурилась, пытаясь прогнать дрожь в пальцах. Пальцы, сжимавшие письмо, побелели от напряжения. Она заставила себя снова скользнуть взглядом по строчкам, по этим изящным, безжалостным буквам. «Считай это своим выпускным экзаменом. Экзаменом на право носить нашу фамилию».

Тишина в спальне стала давящей, звенящей. Ей слышался собственный стук сердца в висках и далёкий, приглушённый скрежет камней на дне Черного озера. Холод от пергамента, казалось, просочился через кожу прямо в кости. Она была в ловушке. А в этой ловушке вместе с ней теперь была и Лили.

Флитвик. Лили. Снейп. Все они стали разменными фигурами в игре её брата. А её роль заключалась в том, чтобы одной рукой нанести удар, а другой — попытаться удержать тех, кого она сама же и подставила.

Она медленно, с трудом разжала пальцы. Пергамент, скомканный в её ладони, мягко упал на одеяло. Она подняла глаза от этого белого пятна и посмотрела на спящих девочек. Одна улыбалась чему-то во сне, прижимая к щеке уголок подушки. Вторая тихонько посапывала. Они спали глубоким, невинным сном в своих тёплых постелях, не подозревая, что по комнате, как невидимый призрак, бродит чужой смертный приговор. Приговор, вынесенный их собственным принцем. А ей только что обмотали горло тонкой, почти невидимой леской и привязали к судьбе девочки из Гриффиндора. Она сползла с кровати. Каменный пол обжог босые ступни ледяным холодом, пробежав мурашками по коже. Она подошла к круглому окну. За толстым, чуть выпуклым стеклом колыхались тёмные воды. Свет из гостиной Слизерина, пробиваясь сквозь толщу, отливал зелёным, мёртвым свечением. В этом подводном царстве царила глубокая, давящая тишина. Такая же, какая застыла у неё внутри, сжатая ледяными тисками. Теперь она понимала. Это была не просто проверка на жестокость. Это был выбор. Её заставляли выбирать между добрым старым профессором и единственной подругой. Между семьёй и всем остальным, что составляло её мир.