Чёрное солнце Астерии

Пролог

1 год от Излома Эпох, Аурелия, Великий храм

Луна укрывала солнце, словно саваном.
Словно прощаясь.

Диск луны лишь коснулся небесного светила, когда в столицу ворвались воины под знаменами с орлом и начали резню во имя Фахсолара.

Снаружи, за стенами Великого храма, старая Аурелия умирала вместе с солнцем. Сталь пела им свою короткую песнь — там, где встречалась со сталью, и там, где встречалась с плотью. Крики взлетали выше куполов Золотого дворца и будоражили ворон... У святой Морвейны сегодня будет много работы. Кусты жасмина, окружавшие храм, больше не пахли спокойствием; красные от крови цветки теперь пахли металлом и смертью.

Женщина с белыми как снег волосами бежала со всех ног. Подол ризы, расшитой серебряными нитями, волочился по лужам — ночь не успела высушить их после вчерашнего ливня. За ней, сбивая дыхание, спешили другие служительницы. Самая юная, та, что недавно приняла постриг и ещё не привыкла к длине одежд, путалась в них, то и дело норовя упасть.

Они бежали через главный неф. Витражи над их головами гасли один за другим — солнце умирало, и краски съёживались в свинцовых переплётах, превращая святых в темные скорбящие силуэты. Женщина подняла глаза туда, где сквозь цветное стекло ещё пробивался последний живой свет. Сквозь пурпур и золото она видела, как луна почти закрыла солнечный диск.

«О моя любовь, моё Солнце», — подумала она, не сбавляя шага. «Я уже чувствую, как жизнь покидает тебя. Ты так далеко, а я здесь — и даже не могу коснуться твоего лица в последний раз».

С улицы доносился звон мечей. Крики. Где-то горело — запах дыма пробивался даже сквозь плотный, сладковатый дух сандала, которым пропахли здесь даже стены.

К основанию Часовой башни вели двенадцать ступеней. Столько же колонн будет в зале внизу. Столько же часов в дне, и столько же в ночи, которую она не спала, ожидая судьбу.

— Ваше святейшество, они повсюду, — голос юной послушницы дрожал.

Женщина обернулась. Её ладонь легла на макушку девочки, пригладила непослушный вихор.

— Ещё немного, дитя, — сказала она и голос её был спокоен, хоть дыхание сбилось.

Они спускались. Ступени вились винтом, уходя в глубину, где воздух становился холодным и тяжёлым, будто каменные лёгкие города делали вдох.

Круглый зал встретил их молчанием.

Двенадцать колонн поддерживали потолок, а со стен глядели лики святых. Узоры вились по стенам, некоторые складываясь в фигуры — нужно было знать, куда смотреть. Женщина замерла на миг, коснувшись стены. Под пальцами проступила резьба: фигура с тремя коронами, держащая жезл и раскрытую книгу. Чуть дальше — волк с собакой, воющие на луну. И мужчина, согнувшийся в постели, закрывший лицо ладонями.

Женщина узнала эту позу.
Она сама так сидела этой ночью, когда отсчитывала секунды до рассвета.

Она подошла к пьедесталу в центре — низкому, плоскому, похожему на мельничный жёрнов, влитый в пол. Поверхность была гладкой, отполированной веками, и её собственное отражение смотрело на неё снизу — бледное, с глазами, которые в этом полусумраке казались не серыми, а почти фиолетовыми.

Она коснулась пальцами холодной глади.
И начала водить круги.

Сначала ничего не происходило. Потом послушницы вздрогнули — стены резко пришли в движение. Кольца, врезанные в камень на разной глубине, задвигались, поворачиваясь одно над другим, как шестерни часов, с гулким, утробным скрежетом. Святые на фресках сошли со своих мест. Всевозможные образы складывались из угоров на стенах, пока кольца совершали оборот за оборотом. Беременная женщина сначала приобрела голову с короной и тут же её потеряла; путник с фонарём собрался и вновь рассыпался на части — ни один не держался дольше мгновения.

Она думала: «Триста лет. Целых триста лет. Настанет ли этот день так же быстро, как настал сегодняшний?»

Стены замерли. И в ту же секунду пол под ногами вздрогнул — и пошёл вниз, открывая проход. Широкий, тёмный и пустой.

Женщина легко, почти ласково, провела рукой по пьедесталу — и металл под её пальцами поддался, будто воск, разогретый на солнце. Из углублений она извлекла предметы один за другим: золотой венец, тонкий обруч из серебра, два полумесяца и круглый диск, словно полная луна.

— Возьмите, — сказала она, вкладывая их в руки самой старшей из девушек. Та смотрела на изящные металлические вещицы с ужасом, будто держала змей. — Храните их. Ещё не скоро наступит день, когда они вернутся на своё место.

— Но, ваше святейшество...

— Скорее, — голос женщины не дрогнул. — У нас мало времени.

Она подтолкнула их к проходу. Ступени вниз были крутыми — кто-то из служительниц оступился. Они спускались быстро, но без паники.
Одна. Другая. Третья. Самая юная шла последней.

У самого низа, там, где темнота сгущалась так, что вытянутой руки не разглядеть, девочка обернулась.

— А вы? — спросила она. Смотрела на свою госпожу глазами, которые сегодня уже видели слишком много для своих девяти лет.

Женщина наклонилась. Пальцы её, холодные и сухие, коснулись щеки девочки — стёрли слёзы, которые та даже не замечала.

— Всё будет хорошо, моя дорогая, — сказала женщина тихо, почти не разжимая губ. — Всё случится так, как должно. А я не должна быть с вами.

Она сложила пальцы. Большим пальцем прижала мизинец и коснулась троеперстием её лба. Благословение. Или прощание?

— Беги, дитя. С тобой всё будет в порядке.

Девочка послушалась. Проход за ней сомкнулся — пол встал на место, будто и не было никакой щели.

Женщина осталась одна.

Она подошла к стене, где из частей на подвижных кольцах сложился образ молодого человека — одной рукой указывающий на небо, другой — вниз, на землю. Она провела ладонью по его лицу — камень был холодным, но под пальцами будто пульсировало тепло, как у живого.

— Теперь всё в твоих руках, юный чародей, — прошептала она.

Сзади лязгнули доспехи. В ноздри ударил едкий запах мужского пота и крови. Женщина не обернулась. Она смотрела на образ молодого человека — на его каменные глаза и улыбалась, будто их обладатель мог улыбнуться в ответ.