Черное зеркало Архонтов

Глава 9. Тени санатория

Глава 9. Тени санатория

Санаторий «Сосновый Бор» оказался не тем местом, которое рисовало воображение. Это был не уютный домик в лесу, а массивное, дореволюционной постройки здание из темного кирпича, больше похожее на монастырь или на заброшенную больницу. Его окружал высокий забор, а ворота охранял не столько часовой, сколько строгий вахтер в гражданском, внимательно изучавший документы у всех входящих.

Лиза получила отдельную комнату на втором этаже, с видом не на сосны, а на внутренний, заброшенный двор с засохшим фонтаном. Комната была аскетичной: кровать, тумбочка, стол и стул. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы отвлечь от мыслей.

Первую неделю она почти не выходила из комнаты. Она выполняла предписания: являлась на процедуры, ела в столовой, гуляла по отведенному участку парка. Она была идеальной, молчаливой пациенткой. Врачи диагностировали «глубокую астению» и «эмоциональную подавленность», списанные на пережитый ужас войны. Ей выписывали микстуры, делали уколы, предлагали беседовать с психологом. На последнее она всегда отвечала вежливым, но твердым отказом.

Что она могла сказать? Что ее возлюбленный превратился в генерала армии тьмы и шагнул в Черное Зеркало? Ей бы тут же продлили лечение до бесконечности.

По ночам она лежала без сна, прислушиваясь к звукам старого здания. Оно скрипело, стонало и шепталось. И иногда ей казалось, что это не дом издает звуки, а сама тьма, что она принесла с собой, пытается найти выход. Она чувствовала холодок в том месте, где когда-то коснулся ее энергетический импульс Штрассера. Рубец был едва заметен, но он был - напоминание о связи с тем миром.

Она достала тот самый конверт, что дал ей Майоров. Адрес был московским: «ул. Пречистенка, д. 17, кв. 4. Профессор Арсений Петрович Орлов. Этнограф. Спрашивать «о карельских находках». Она сжигала конверт, разорвав его на мелкие клочки и спустив в унитаз. Адрес она заучила наизусть. Но идти к нему сейчас было безумием. За ней наверняка следили.

Однажды во время прогулки по парку, где другие пациенты - в основном офицеры с переломами или контузиями - лениво перебрасывались словами, играя в домино, к ней подошел пожилой мужчина в форме полковника артиллерии. Он прихрамывал и опирался на палку.

- Место свободно? - кивнул он на скамейку, где она сидела в одиночестве.

Лиза молча подвинулась. Полковник тяжело опустился рядом, с удовлетворением выдохнув.
- Тихий вы какой, сынок. Аж не по-фронтовому. - Он оглядел ее орденские планки. - Снайпер? Видно. Взгляд особый.

Лиза лишь кивнула, продолжая смотреть на голые ветви ясеня перед собой.

- Я сам под Сталинградом глаза положил, - продолжал полковник, не нуждаясь, казалось, в ответе. - Батарею свою. Теперь вот, коленку собираю. - Он помолчал. - А ты чего собираешь?

Этот вопрос, заданный простым, бывалым тоном, застал ее врасплох.
- Что?..
- Ну, все мы тут что-то собираем, - полковник усмехнулся. - Кто-то здоровье. Кто-но - рассудок. А кто-то - силы для нового боя. Ты на кого больше похож?

Лиза посмотрела на него. Его глаза были ясными и спокойными, без тени сумасшествия или излишнего любопытства. В них читался тот же опыт столкновения с абсурдом и ужасом войны, что был и у нее, только, возможно, в иной форме.

- Я… не знаю, - честно ответила она.
- Значит, собираешь ответ, - заключил он. - Это самое трудное. Ответы на войне простые: стреляй, беги, убей. А вот после войны… - он вздохнул. - После войны вопросы сложнее. И ответы дороже.

Он поднялся, опираясь на палку.
- Подумай об этом. А то с таким взглядом да в четырех стенах - с ума сойти недолго.

После этого разговора Лиза стала замечать других. Не всех, а тех, у кого в глазах стояла та же незаживающая рана, что и у нее. Молодой летчик, который постоянно вздрагивал от звука пролетающих самолетов. Медсестра, чьи пальцы вечно что-то перебирали, словно зашивая невидимую рану. Они не говорили о своем главном. Но в их редких, скупых фразах, в молчаливом понимании, была своя правда. Они были своими в этом мире теней.

Тем временем в Москве майор Майоров докладывал в кабинете на Лубянке. Его отчет, подкрепленный «показаниями» Семенова и списанной на болезнь молчаливостью Зиминой, был принят. Ему объявили благодарность и дали десять дней отпуска перед новым назначением. Он снял комнату в коммуналке недалеко от центра и пытался прийти в себя.

Но покоя не было. По ночам ему снились зеркала. В них он видел не свое отражение, а того самого капитана из гарнизона с черной, стеклянной рукой. Тот молча смотрел на него и выводил на столе бесконечные ряды символов. Иногда ему казалось, что он просыпается и видит на стене своей комнаты отблеск багрового света. Он списывал это на усталость, на стресс. Но в глубине души он знал - связь с «Валгаллой» не прервалась. Она просто изменила форму.

Он пытался найти отвлечение. Ходил в кино, в театры. Но везде, в толпе, ему мерещились знакомые черты: вот мелькнула спина, похожая на Чуму, вот кто-то засмеялся, как Костя. Он ловил себя на том, что анализирует прохожих, выискивая в них признаки «очищения» или, наоборот, того самого хаоса, что был им так ненавистен и… так необходим для выживания.

Однажды, в очереди за хлебом, он увидел женщину, которая показалась ему до боли знакомой. Высокая, худая, с уставшим, но гордым лицом. Он не сразу понял, что это Анна, та самая хранительница у Страж-дерева. Она была в простом платье и телогрейке, как тысячи других женщин в военной Москве. Их взгляды встретились на секунду. Она не подала вида, что узнала его, просто отвернулась и вышла из очереди. Но этого было достаточно. Майоров понял: они здесь. Они всегда были здесь. И они наблюдают.

Профессор Семенов, тем временем, оказался в закрытом НИИ в Подмосковье. Его поселили в общежитии для сотрудников, выдали пропуск и определили в группу, изучавшую «нетрадиционные методы воздействия на психику противника». Его начальником был сухопарый, молчаливый мужчина в очках, представившийся как «товарищ Сергеев».