Черные воды (хроники проклятого озера)

Пролог. Последний король

Солнце стояло низко над озером, и вода была спокойна, как полированное серебро. Эдвин Эриний, третий этого имени, король Трёх Башен и Хранитель Пакта, стоял на коленях в грязи у самой кромки воды и почему-то думал о форели. О том, как в детстве они с братом ловили её руками в ручьях под стенами замка Ласточки, смеялись, когда скользкая рыбина вырывалась и била хвостом по лицу. Брат тогда ещё жив был. И руки у Эдвина тогда ещё были целы — не раздробленные молотом палача час назад.

Теперь он стоял на коленях, и культи, замотанные в пропитанную кровью мешковину, бесполезно висели по бокам. Час назад он был королём. Теперь он был просто человеком с разбитыми руками, и озеро, которое его предки поклялись охранять, тихо ждало его смерти.

Позади, на склоне холма, шумела армия победителей. Дым от сожжённого лагеря всё ещё поднимался к небу чёрными столбами, и ветер доносил запах горелого мяса — павших лошадей и людей. Победители пока не праздновали в полный голос: они знали, что главное ещё не сделано. Узурпатор не позволял себе радости, пока не увидит мёртвые глаза последнего из Эриниев.

— Поднимите его, — произнёс голос за спиной, спокойный и ровный, как нож, входящий в ножны.

Грубые руки схватили Эдвина за плечи и поставили на ноги. Он покачнулся, но устоял. Ноги ещё держали. Пока держали.

Ворон Аскани вышел вперёд, и солдаты расступились, как трава перед змеёй. Он был высок и худ, с лицом, которое казалось вырезанным из серого дерева — длинный нос, глубокие складки у рта, глаза цвета льда на реке. На нём была простая кольчуга, забрызганная кровью, и плащ из волчьей шкуры, застёгнутый на плече бронзовой пряжкой. Ни короны, ни золота — только меч, который он держал в левой руке, потому что правая была изуродована старым ожогом, стянувшим кожу в блестящий рубец. Этот меч знала вся империя. Его звали Волчий Клык, и он срубил больше голов, чем иной палач за всю жизнь.

Ворон остановился в трёх шагах и посмотрел на Эдвина без злобы, без торжества, почти с любопытством — так мясник смотрит на быка, прикидывая, куда нанести первый удар.

— Ты знаешь, зачем мы здесь, — сказал он.

Эдвин молчал. Он смотрел на озеро. Вода всё ещё была прозрачной, и он видел, как на глубине шевелит хвостом та самая форель — крупная, серебристая, равнодушная ко всему.

— Твоя династия заключила договор с тварями, которых вы зовёте Перворожденными, — продолжал Ворон. — Ты скрепил его кровью, и кровь течёт в твоих жилах. Я пришёл сломать этот договор. И для этого мне нужно, чтобы озеро приняло твою смерть.

— Оно примет, — сказал Эдвин. Собственный голос показался ему чужим, доносящимся откуда-то из-под воды. — Но запомнит. Оно всё запоминает. Ты не знаешь, что делаешь, Аскани.

— Я знаю, — сказал Ворон. — Я делаю новый мир.

Он кивнул своим людям. Эдвина подтащили к самой воде и снова поставили на колени. Грязь здесь была жирная, чёрная, пахла гниющими водорослями и чем-то сладковатым, как разлагающаяся плоть. Берег кормился смертью уже много веков.

Ворон подошёл ближе. Он взял Эдвина за волосы — не грубо, скорее по-деловому — и запрокинул ему голову, подставляя горло свету уходящего солнца. Стояла тишина. Даже птицы замолкли.

— Ты можешь проклясть меня, — сказал Ворон. — Это твоё право. Проклинай, Эриний.

Эдвин облизал губы. Во рту был вкус крови и пепла. Он думал о жене, которую убили утром на его глазах, и о сыне, которого увезли в неизвестном направлении. Думал о дочери, о которой никто не знал, — крохотном свёртке, отданном кормилице за час до штурма. Думал обо всех, кто носил его имя и теперь лежал в сырой земле или ещё будет лежать.

И он заговорил.

— Не я прокляну тебя, Ворон Аскани. Пусть проклянёт тебя то, что было здесь до людей и будет после. Ты выпьешь нас. Ты выпьешь нашу смерть и нашу кровь. И вода запомнит твоё лицо. Она никогда его не отпустит. Ты будешь видеть его в каждой луже, в каждой чаше, в каждой слезе. Ты будешь смотреть на себя и видеть нас. И однажды, когда ты будешь умирать — а ты будешь умирать долго, Аскани, дольше, чем хочет душа, — ты поймёшь, что мы не ушли. Мы остались. Мы в тебе.

Ворон выслушал его не перебивая. Когда Эдвин замолчал, он кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошее проклятие. Достойное.

И опустил его голову в воду.

Озеро было ледяным, несмотря на летний вечер. Эдвин дёрнулся, но у него не было рук, чтобы упереться в дно, и не было воздуха, чтобы бороться долго. Он открыл глаза.

Под водой мир был другим. Солнечные лучи пробивали толщу зеленоватым золотом, и он видел песок, водоросли, камни. Видел ту самую форель, которая висела в воде неподвижно и смотрела на него круглым рыбьим глазом. А за форелью, в глубине, где свет уже сдавался тьме, он увидел их.

Они стояли на дне, как люди, но не люди. Высокие, тонкие, с конечностями, напоминавшими ветви мёртвых деревьев, и лицами, которые были стары, как камень. Их глаза светились тусклым зелёным огнём. Перворожденные. Те, с кем его предок заключил Пакт за тысячу лет до того, как был построен первый камень замка Ласточки. Они смотрели на него. Ждали.

Кровь Эдвина текла из носа, из ушей, из разбитого рта и расходилась в воде чёрными клубами. Она не смешивалась с озером — она оставалась отдельной, маслянистой, живой. И озеро пило её.

Он умирал. Лёгкие горели. Но в последнюю секунду, перед тем как тьма сомкнулась над ним, Эдвин увидел, как фигуры на дне одновременно подняли руки — медленно, торжественно, словно благословляя или проклиная. И вода начала меняться.

Сначала никто на берегу этого не заметил. Солдаты смотрели на Ворона, который держал голову короля под водой уже дольше, чем нужно было для смерти. Он не отпускал его, и спина его была напряжена.

— Государь? — нерешительно позвал кто-то из командиров.

Ворон резко выдернул голову Эдвина из воды. Тело обмякло, лицо было безжизненным, с открытыми глазами, в которых застыло отражение гаснущего неба. Ворон отпустил волосы, и труп упал лицом в грязь.