Чёрный лев

Глава 1

1903 год

Мне трудно решить, с чего начать свой рассказ. Обычно повествование об истории чьей-либо жизни начинается с появления человека на свет, а заканчивается – его смертью.

К тому же, вправе ли я поведать о драматических событиях последних месяцев, не упомянув о предшествовавших им событиях и особых обстоятельствах? И если я задалась целью поведать правдивую историю своей жизни, то должна рассказать обо всём по порядку…

Мое детство и юношество были довольно… скучны. Моя жизнь как дочери аристократического рода была распланирована еще задолго до моего появления на свет. Домашнее образование, жизнь в семейном особняке под одной крышей с родителями, бесконечные визиты вежливости, скучные беседы с такими же выходцами из высшего общества. Некоторые коррективы в этот неразрывный круг внесли финансовые проблемы семьи: отец тратил огромные суммы на образование и поддержку сына – моего старшего брата, являвшегося наследником рода. Как это часто происходило в подобных семьях, все средства вкладывались в того, кто должен был унаследовать имя и собственность семьи. Остальные дети получали блага по остаточному принципу. Если признаться, я плохо знала своего брата: когда я родилась, он уже учился в привилегированном школе-пансионате, изредка приезжая домой на каникулы и те, предпочитал проводить в компании таких же мальчишек, не проявляя никакого интереса к младшей из сестер.

Все в семье считали, что я родилась слишком поздно. Отец часто называл меня «поздним ребенком», а мама рассказывала, с какой неохотой она опять вернулась к пеленкам после того, как решила, что навсегда покончила с этим делом и со всеми нюансами, которые приходят в дом с появлением грудного ребенка.

Многие думают, что немолодые родители будут баловать своего позднего малыша. Но мало кто задумывается, что большая временная дистанция между ребенком и родителем может дать ровно противоположный эффект, ведь юность и молодость родителей уже в прошлом и им может быть сложно понять, о чем думают и что переживают их дети. В моем случае это был второй вариант. Неудивительно, что когда я была маленькой, то чувствовала себя ужасно одинокой.

Моя старшая сестра в те годы занималась в отведенных под классные комнаты под надзором очень строгой гувернантки. А в пятнадцать ее отправили пансион для дочерей благородных семейств во Франции, откуда она вернулась домой уже взрослой женщиной. Те полгода, что она провела с нами под одной крышей до того, как вышла замуж, заставили меня еще сильнее ощутить свою ущербность. Рядом с утонченной сестрой я выглядела настоящим гадким утенком.

У Виктории были темные волосы и маленькое лицо, с утонченными чертами, она отличалась стройной, изящной фигурой, которую унаследовала от нашей бабушки – матери отца. Папа часто смеялся, что Виктория внешне была копией его матери, о красоте которой слагали стихи в эпоху регентства и на чью руку, по семейной легенде, претендовал сам брат русского императора. Неудивительно, что я страстно, почти маниакально, желала быть похожей на нее. Где-то раздобыв угольную краску, я даже однажды выкрасила волосы, чтобы посмотреть, как буду выглядеть с таким же, как у Виктории, цветом волос. За эту выходку меня жестоко наказали, но хуже всего было то, что даже с черными волосами я не выглядела ужасно.

Отвращение к самой себе было одним из моих страшных секретов, которые я хранила глубоко в своей душе, едва мне исполнилось шесть. Потому что именно в этом возрасте я впервые дотянулась до зеркала в мамином будуаре и впервые разглядела свое лицо. Пухлое, с красными пятнами румянца на толстых щеках, в обрамлении жидких белесых волос цвета куриных перьев и зеленые глаза, в которых я увидела брезгливость, удивление и гнев. Не улучшало ситуацию выцветшее муслиновое платье (уже тогда я донашивала одежду за сестрой) и ляповалый розовый бант, нацепленный матерью на макушку. С тех пор я ненавидела свое лицо и тело, которое при подробном осмотре выявило толстые колени, пухлые ступни и пальчики-сосиски. Как-то раз я пыталась поговорить о своем уродстве с матерью, но получила от нее лишь неопределенное:

– Рано пока говорить, сначала ты должна вырасти…

Ее слова лишь крепче убедили меня в собственном ничтожестве. Я физически ощущала собственную некрасивость. Неудивительно, что единственным спасением в такой ситуации для меня стали книги. Выучившись к восьми бегло читать, я принялась за отцовскую библиотеку, к семнадцати перечитав всё, что в ней находилось. Особую слабость я питала к пьесам, позволявшим мне на краткие мгновения перевоплощаться в другие образы вместе с героями, заставлять свое тело работать на себя.

Однако, когда очередная книжка заканчивалась, мне приходилось возвращаться в суровую реальность. Ежедневно лицезреть свою красивую мать, которая к шестому десятку не утратила своей статности. По жестокой насмешке судьбы я была сильно похожа на мать, унаследовав ее внешность, но если она была красива и грациозна, то я воплощала эти качества с приставкой «не». Не так красива, не так грациозна, не так высока, не так изыскана, не так безмятежна… Часто я думала о том, что, возможно, красивой мою мать делала именно безмятежность, потому что, казалось, ничто не может взволновать ее. Она плывет по жизни, как корабль на всех парусах, принимая все как должное. Я никогда не слышала, чтобы она жаловалась на что-нибудь, а свои потребности ограничивала самым необходимым. Все свое детство я хотела походить на нее, но это было невозможно: так сильно мы отличались по своей внутренней организации. Она без труда переносила денежные трудности, я же испытывала возмущение бездействием отца. Брат проматывал состояние, но родители, вместо того, чтобы приструнить своё чадо, ужимали свои расходы. Все больше и больше комнат в доме закрывалось, становилось меньше слуг, а меня все реже радовали новым туалетами. Я часто слышала, как отец, обсуждая вопросы, связанные с содержанием поместья, или строя какие-то планы, говорил, что у него нет возможности удовлетворять все просьбы, с которыми к нему обращались арендаторы. Вскоре пришлось расстаться и с дорогой гувернанткой сестры, которую я также унаследовала после сестры. Вместо нее взяли добрую женщину, которая не предъявляла ко мне никаких требований. И вместо уроков я частенько сидела в библиотеке, иногда с непонятной тоской поглядывая в старый сад. Как ни странно, но обладание огромным садом для игр, маленьким пони для верховой езды и почти полным отсутствием контроля со стороны взрослых не делало меня счастливее.