Черта. Первая жертва

Не ходи в лес после заката

Типичное славянское поселение, коих было много в те далёкие века, оторвано от каких-либо ближайших соседей и находилось на пустыре. Дома здесь были низкие, тёмные, крытые потемневшей соломой, а дым, лениво будто само небо не давало ему уйти вверх.

Лес начинался сразу за полями. Не было ни плавного перехода, ни редких деревьев, которые могли бы подготовить человека к его виду. Он поднимался черной и неподвижной стеной. Над лесом почти всегда собирались тучи. Старики говорили, что ветер там иной, не человеческий, и потому облака не уходят.

После заката за старую черту не заходили. Так было испокон веков. И хотя Святослав ни разу не слышал, чтобы кто-то из старших внятно объяснил, отчего возник этот запрет, он с детства видел, с какой серьёзностью взрослые замолкают, когда разговор случайно касается леса. Даже самые пьяные мужики, ещё минуту назад кричавшие друг на друга у костров, вдруг начинали говорить тише, а иногда и вовсе расходились, будто боялись, что лес может услышать человеческое имя, произнесённое слишком громко в порыве гнева.

Святослав, впрочем, не был трусом, хотя и храбрецом себя никогда не считал. Он вообще редко думал о себе подобными категориями. В свои семнадцать лет он уже успел понять, что самые опасные люди обычно не кричат о собственной силе, и потому держался спокойно, почти отстранённо, чем нередко раздражал ровесников. Был он светловолос, высок для своего возраста, крепок плечами, а в лице его – открытом, ещё совсем юношеском – оставалось что-то удивительно светлое для человека, выросшего среди постоянной нужды, тяжёлой работы и страха перед тем, чего никто не решался назвать вслух.

Он, как сын главы общины, с ранних лет привык к тому, что люди следят за каждым его поступком. Одни ожидали от него будущей власти, другие – слабости, третьи попросту искали повод испытать его. Но Святослав не стремился ни нравиться, ни внушать страх. Он не любил долгих споров, редко повышал голос и почти никогда не грозил заранее. Зато если видел несправедливость, особенно когда сильный ломал слабого лишь потому, что мог себе это позволить, вмешивался сразу, не спрашивая себя, чем это для него закончится. Так случилось и в тот вечер, с которого всё началось.

Солнце уже клонилось к земле, окрашивая поля в болезненно-рыжий цвет, когда Святослав, возвращаясь от загонов, услышал за амбаром шум, сперва похожий на обычную мальчишескую возню, но затем на сдавленный, короткий вскрик. Он свернул за угол и увидел двоих старших парней, прижавших к брёвнам худого мальчишку лет двенадцати. Один держал его за волосы, другой выворачивал ему руку, зло и весело одновременно, как делают люди, уверенные, что за их жестокость никто не спросит.

– Воровать вздумал? – процедил один из них. – Или крысам тоже жрать хочется?

Мальчишка молчал, только дышал часто и рвано, пытаясь не закричать. Святослав остановился в нескольких шагах от них.

– Отпустите его, – сказал он спокойно.

Оба обернулись. Один усмехнулся.

– А то что?

Святослав пожал плечами, словно вопрос показался ему утомительным. В следующее мгновение он уже ударил ближайшего коленом под живот так резко и точно, что тот согнулся, захлебнувшись воздухом, а второго толкнул в плечо прямо в грязь, не давая опомниться. Всё произошло быстро, без ярости, почти буднично, как тяжёлая работа, которую нужно сделать и закончить.

– Пошёл домой, – бросил он мальчишке.

Тот не стал ждать второго раза и тут же убежал.

Парни поднялись не сразу. Один смотрел на Святослава с ненавистью, другой скорее с опаской.

– Ты за каждого вступаться будешь? – процедил первый.

– За каждого не успею, – ответил Святослав. – Но за него успел.

И ушёл прежде, чем они придумали, что сказать. Он уже подходил к краю поселения, где находился его дом, но вдали заметил Ладу.

Девочка сидела у старого колодца в полях, опустив голову низко, прикрывая лицо косой, которую перебирала рукой. Она была младшей сестрой Радмира, того самого Радмира, с которым Святослав рос бок о бок едва ли не с первых лет жизни. В детстве они вместе ставили силки, дрались палками, убегали к реке, а потом, став старше, словно начали расходиться в разные стороны, хотя ни один из них этого вслух не признавал.

Святослав сразу понял, что случилось что-то дурное. Лада быстро вытерла глаза, будто надеялась, что он ничего не заметит.

– Что произошло? – спросил он.

Она молчала несколько секунд, а потом тихо сказала:

– Это Радмир. Он может попасть в беду… – Лада глянула в сторону леса.

И в этот миг Святослав впервые почувствовал то странное, тяжёлое беспокойство, которое позже ещё не раз будет возвращаться к нему по ночам, заставляя просыпаться в темноте с ощущением, будто где-то совсем рядом, за тонкой стеной человеческого мира, уже давно ждёт нечто не совсем живое и терпеливое.

– С чего ты решила, что с Радмиром неладное?

Святослав спросил это негромко, вглядываясь в лицо Лады. Потом он пошёл вперёд по узкой тропе, протоптанной между сухих трав и чёрных от вечерней сырости полей, и лишь изредка поглядывал под ноги, будто сам не замечал, как ускоряет шаг. День уже начинал оседать к земле. Над полями тянулся вечерний свет, а за дальними изгородями, там, где начинался лес, неподвижно стояли тучи. Лада поспешила за ним. Маленькая ещё, тонкая, с острыми плечами под стареньким шерстяным платком.