Черти (том I)

I. Таинство

На краю поля сквозь ветхие доски сарая слышались звуки бурно кипевшей работы: треск досок – их посмертный крик перед перерождением в новую вещь; шуршания стамески, снимающей почерневший слой древесины, словно ведьма омолаживающей древесные волокна; постукивания молотка, забивающего невесть где нашедшийся, пускай кривоватый, но гвоздь. Целый гвоздь для новой вещи! Завершали это таинственное действо взлязгивания металлической пластины, возмущенной столь наглой деформацией её под подобие прямого угла. Чем это все должно было стать, знал один только мастер – десятилетний Вектор: черноволосый шустрый мальчишка, младший сын барина. Когда однажды, во время игры с братьями, посреди засеянных полей своего поместья он нашёл этот сарайчишко, и подумать не мог, что когда-то это было любимым местом его отца. Время не пощадило ни место, ни изначального хозяина его.

Сарай явно отжил своё. В землю были вбиты шесть деревянных подгнивших, но когда-то крепких столбов, к которым вдоль прибиты внахлёст сосновые доски, порядком расщепленные. Сквозь небольшие щели внутрь струится солнечный свет – яркий и тёплый. В дальнем углу, наиболее тёмном, лежали крестьянские плуги и серпы. На стенах — полки с разнообразными инструментами. Сейчас они больше напоминали разоренное гнездо — что-то лежит как попало, что-то отсутствует на привычном месте. О былом порядке на них напоминал лишь толстый слой пыли, образующий силуэты годами лежавших недвижимыми там инструментов. Вплотную к правой стене стоял не менее старый, но ещё крепкий верстак, над которым так же висели разоренные полки.

Приставив ящик к верстаку, чтобы дотянуться до всего, что только можно увидеть, стоял разоритель полок – гнезд, сам Вектор, целиком поглощённый таинством создания новой вещи. Тяжело дыша, с наслаждением, он доводил до идеала свою новую работу. Лицо его выражало предельную серьёзность и такое увлечение, что наверняка будь за стенами сарая конец света, то Вектор не перестал бы работать, пока вещь не будет доведена до идеала. Он счастлив за работой: счастлив от того, что придумал сам, от того, что получается, от самого процесса. От сердца к самым кончикам его пальцев, приятное тепло разливается по всему телу. И вот, наконец, работа окончена, сердце бьётся чаще, радости нет предела: вот оно, идеальное, то, что он хотел, наконец в его руках, сделанное им самим. Оставив разбросанными на верстаке потревоженные инструменты, он побежал домой во всю прыть, едва сдерживая желание выкрикнуть: «Ура! Получилось!».

Зачинающийся закат облил золотую пшеницу нежно-розовым светом. Поля казались бесконечным морем, вечным морем жизни, что по преданию, в стародавние времена, даровало первым людям жизнь, долгую и сытую.

Вектор прочитал все книги, что были в их доме. Так уж вышло, что сначала ему попалась книга про Море Жизни как великого духа и первых богов, языческая, а потом другая, с совершенно иной историей про единого бога всесоздателя. Что древние жрецы творили чудеса и владели магией куда лучше обычных людей, что стародавние святые. Хотя первая, более старая книжка, нравилась куда больше: там всякой разной нечисти расписано намного больше, там большие битвы всех со всеми, приключения богов и людей. Вторая книжка была куда скучнее, рассказывала назидательные притчи, герои в ней не творили великих свершений. Один из святых стал святым просто потому, что на камне стоял. Скукота. Но что одна, что другая книги рассказывали и расписывали то, чего Вектор никогда не видел, а когда взрослых спрашивал, чаще всего получал ответ, что это сказки, этого не существует, и пусть не донимает занятых делом своей выдумкой. Только мама очень боялась чертей, но отец сказал, что это только потому, что она сильно болела, что это от горячки. Вышло так, что верить барчонок разучился.

Около полугода назад, во время голода, умер один его приятель, Брек. Они познакомились на прошлой жатве. Вектор шёл в первый раз с желанием что-нибудь смастерить в недавно найденный сарай с кучей инструментов. Зайти туда он хотел украдкой, свое желание трудиться считал чем-то постыдным. Потому он опешил, увидев крестьянина, достающего оттуда пару серпов. Путь в сарай теперь закрыт. Вдруг его окликает один из крестьянских детей - «эй, что стоишь! Пшеница не ждёт!». Так Вектор нашёл и нового друга, и в первый и последний раз собирал снопы.

Ближе к зиме, когда крестьянские запасы стали подходить к концу, барчонок начал втайне таскать Бреку припасы. Пусть к схрону проходил через небольшой осиновый лесок, где той злополучной безлунной ночью они повстречали нечто странное. Брека тогда нашли утром, изодранного насмерть. Кто-то говорил, что это наверняка был шатун: медведь или дух лесной, но сам барчонок сомневался. Странная проталина не выходила из головы, да и шатун был довольно странный, чернее тени, и палка в него не попала, хотя вроде бы должна была. В любом случае, прошлого не воротишь и не посмотришь, что там и как было на деле. Только и осталось, что смотреть на прощальный подарок и оплакивать первого друга.

На похороны Вектору пойти не дал отец - «Вот дело тебе до крестьян! Они лишь инструмент для получения хлеба, как плуг и лошадь! Сломался один, ничего страшного, их ещё несколько сотен!». С тех пор Вектор потихоньку отдалялся от отца. С момента смерти матери отец переменился, ожесточился к себе, к окружающим, к детям, вот и в очередной раз по пьяному делу выругался и выпорол, но в тот раз особо больно. Мама была намного мягче, ласковее, не давала наказывать.

В лучах заката Вектор торопился домой. Он думал проскочить незаметно мимо главы семейства, пронеся украдкой в свою комнатку новую самодельную игрушку. Дом хозяина поместья был большой и старый, двухэтажный, каменный и мрачный снаружи, больше похожий на крепость, если бы не довольно большие слюдяные окна и отсутствие бойниц наверху; крытая деревом самая обыкновенная крыша с виду была совершенно чужда этому дому. Внутри комнаты обложены деревом ценной тёмной породы. Внизу, в зале, у дальней стены стояла печка, по двум другим висела длинная вереница фамильных портретов, Самые старые начинались у входа, самые новые были напротив стола, два древних узких ковра лежало вдоль них на полу. Одна картина была занавешена плотной старой, пыльной, но всё ещё крепкой тканью, которую вешали по традиции на три дня на портрет с усопшим. Правда эту занавеску так и не сняли. Парадный вход, чьи очертания виднелись за портретами, был очень давно заложен камнями и деревом, на первый этаж вело неказистое крыльцо, после него сени, откуда был проход в саму залу. Тут же, направо от входа, была лестница, ведущая на второй этаж. Прошмыгнуть незаметно не составляло труда. И это у Вектора почти получилось, если бы не брат Кир, спускавшийся с этой самой лестницы.