Черти (том I)

IX. Перемены.

Пауль умер. Этому глубокому старику давно было за восемьдесят. Когда-то это должно было случиться. Сам Пауль Вильгельм Боймер давно обеднел, родственники не пожелали приехать на похороны, получив весточку о его кончине. Хоронили математика на деньги его последнего доведённого до конца ученика.

Видел бы он, как с ним поступила его родня, сильно бы расстроился. Ради помощи он продал всё имущество, нанялся и отсылал им большую часть жалования. За свою доброту он получил лишь забвение бедного родственника, хотя много раз вытаскивал своих братьев, родителей, племянников и детей из долговых ям за счёт собственного благосостояния. Последний человек, что знал Мизерата настоящего, ушёл в мир иной и тело его готовилось к погружению глубоко в промёрзшую землю.

Каменная плита с навсегда высеченным в ней именем на двух языках и годами жизни уже стояла на кладбищенской земле, расчищенной от аршинных февральских сугробов. Работа по камню принадлежала руке профессора. В южных провинциях очень трепетно относились к похоронам земляков. Именно Альфред настоял на традиционной для юга резной каменной плите, вместо деревянного столба, как принято в здешних местах.

На месте будущего погребения жгли костёр. Земля промёрзла настолько, что ни лопата, ни лом не брали её. Долбить яму было одно мучение, на шахтах рудники и то поддаются легче. Крестьян это очень беспокоило. Даже на похоронах они думают о будущей жизни, точнее, как не окончить её раньше срока. Рытьё затянулось, пора бы заканчивать. Пришлось вместо положенных десяти футов в глубину прокопать только шесть с половиной, больше было просто невозможно.

Процессия завершена. Гроб опущен. Горсть за горстью от человека оставалось всё меньше в этом мире. Через много лет, тело, что когда-то звали Паулем, и гробовые доски станут единым целым с этой землёй, по которой почивший ходил более пятидесяти лет. Мизерат чуть не плакал, словно закапывали его самого. Вместе со старым учителем хоронили часть его жизни и воспоминаний. Теперь нет никого, кому можно было излить душу. Невыносимую горечь утраты он стремился заглушить вином, но пока нельзя. Надо подождать завершения погребения и прочтения прощальной молитвы Станисласом. Затем поминки, и только после этого можно в полном одиночестве залить душевные терзания.

Вектору непривычно грустно. В первый раз он видел погребение. Страшно и думать, этот хорошо знакомый дедушка больше никогда не встанет, не придёт, ничего не скажет и ничему не научит. Наверное, поэтому отец запрещал идти на похороны Брека и увёз от похорон матери. Слишком тяжело смотреть в потухшие холодные безразличные глаза, в которых ещё недавно теплился огонёк сознания, как в небытие отправляется целая жизнь. Самое печальное, что такое ждёт каждого. Все, кого любишь, да и ты сам, рано или поздно умрут, вопрос лишь когда и при каких обстоятельствах.

Кир и не задумывался до этого момента о чём-то серьёзном. Он жил в моменте, в сегодняшних, на крайний случай завтрашних проблемах и планах и думал, что так будет всегда. У него была цель, к которой мешали стремиться, и которой нужно было добиться несмотря ни на что. Этим ограничивался его мир, до сегодняшнего дня. Теперь не стало обыденного элемента его жизни. Привычный порядок нарушен, совершенно не ясно, что делать. Старика было по-человечески жаль. Может, так ему будет лучше.

Перси не остался в стороне от общего печально-задумчивого настроения. Но думал он прежде всего не о себе или покойнике, а о своей семье, особенно об отце, что был много старше Пауля. Человек он хороший, но тоже не вечный. Как только и он уйдёт в землю, для и без того пожилого мастера начнётся долгая битва за наследство. Все его братья и сёстры из в целом добрых и прекрасных личностей за годы жизни превратились в волков, готовых сожрать друг друга за копейку. Да что там, наверняка они прямо сейчас делят между собой наследство, ни капли не заботясь об отце, сплавив его в поместье на попечение Перси. Нужна ли такая жизнь, что превращает людей в шакалов?

Земля уложена в небольшую горку. Священник равнодушно читает панихиду. Крестьянин, дворянин, друг, учитель — разницы никакой, все изо дня в день умирают одинаково, молитва всегда одна и та же, как и порядок, а вот платят по-разному, это и главное. Текст кончился, пора идти поминать в тёплый, ещё полный жизни барский дом, пока свежую могилу будет заметать снежным саваном ледяной ветер.

— Ruhe in Frieden, Paul. [Покойся с миром, Пауль]. — Едва слышимо прошептал профессор, уходя вслед за остальными. Похороны навивали на него тяжёлые мысли о бренности бытия. Он прожил половину собственной жизни, а может даже и больше, успел много, но всё ещё так мало. Лучшие годы отдал науке и университету, но ни то, ни другое на самом деле никому оказалось не нужно. Взамен Альфред получил лишь лицемерное признание и одиночество, пускай и прерванное несколько месяцев назад. К общей тяжести размышлений прибавилось желание расслабиться хоть чуть-чуть, тянуло курить.

В доме кипела работа. Слуги сновали по всему этажу, с улицы и на улицу. Кто-то прибирался, кто-то накрывал на стол, кто-то приносил еду. Поминки событие большое и редкое, жаль, что печальное. По традиции поставили столовые приборы усопшему. Считалось, что за поминальный стол в день похорон садится и сам умерший, чтобы в последний раз отобедать среди знакомых и родственников. Накрыто ему, правда, было только здесь, но мёртвым на самом деле уже всё равно. Мизерат, Станислас и Перси пили вино. Детям давали чай. Профессор же слишком сильно погрузился в собственные размышления, потому практически ничего не ел и не пил, выпал из окружающего бытия.

Барин поднял несколько тостов за упокой, за царствие небесное, за жизнь и вечность, попытался разрядить печальную обстановку небольшой шуткой. «Время идёт, а Персиваль остаётся» — с иронией прозвучало от Мизерата. Перси отшутился в ответ: «так просто от меня не избавитесь».